peccata capitalia (Tw. Мина/Момо) (1/1)

Скрипучие половицы, запах гипса и славы, сердцебиение в такт волнам вокруг Ла Скала, вот и всё, что она хотела от этой жизни.Одна октава, три ноты как сердцебиение и только чистое небо за окном.В реальности, той, где балет где-то за гранью аристократичного и недоступного у Мины дорогая оболочка, дешёвое содержание и выпотрошенное нутро, всё просто.В каждой брошенной на стены тени Мюи Мина каждый день видит недовольно качающую головой настоятельницу и сжимает покрепче старый нательный крест. Отражение в кривом зеркале ухмыляется и разбивается на сотни рваных осколков, забивающихся глубоко под кожу, оставляя за собой багровые следы на полу и изнеможённый крик, вырывающийся из груди.Секунды сменяются минутами, часами, днями, цикличной вечностью, выводящей на грязном полу восемь букв.Грешница Маленькие праведные девочки не танцуют Сатаной придуманные танцы, гореть им за это в адуВесь мир Мины теряется в двух цветах: чёрном и слишком чёрном. Заворачивается узлом на шесте, впитавшем в себя миллионы таких же грешных душ и тонет в болоте похотливой обыденности завсегдатаев кабаре, таких же, как она — пустых, неприкаянных, шатающихся от бара к бару в поисках какого-то мнимого утешения между героиновых дорожек и паршивых танцовщиц. Мина давно ничего не ищет, с ней вера в искупление грехов и чайная ложка галактической пустоты, запитая кислым отваром несбывшейся мечты. Душу выскребли и простирали в самой дешёвой химчистке Токио, мечты растоптали и смыли в сток. Маленькая праведная девочка спит в лесной чаще, в тяжёлом хрустальном гробу.То, что бесы её настигли, как и обещала настоятельница, Мина понимает в ночь на пятницу, когда миллионное новое зеркало ?истеричка, не смей его бить? не усмехается и даже не кидает пугающие блики на все её прожжённое существо. Вот так запросто, без исповеди и судного дня. В три слова:— Мюи, на тебя заказ.Весь её мир за секунды уходит на дно. Атлантида пала, возврата нет.У Хираи острый японский подбородок, годовой абонемент в их клуб, крутой нрав и дорогой портсигар.А ещё, абсолютно жуткий оскал, но всё это абсолютно не важно, потому что воздух вокруг неё липкий, терпкий и осязаемый, кажется, сожми в ладонях, и он тебя кремирует. Говорят, Хираи Момо крутой хореограф, поговаривают, выпивает души из своих учеников заставляя обливаться кровавым потом, судачат, мол не от мира сего, смотрит так, словно уже давно составила план по превращению мира в горсть пепла.Момо — исчадье ада, наваждение в твидовом костюме, личные три круга ада для Мюи.Мина давно ее ждала. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, детской, думаю: вот какие чудеса могут делать люди* Момо слушает Аппассионату, так, словно это гимн всей её жизни, прячет жилистые руки в карманы, просит просто расслабиться и получать удовольствие от хорошей музыки и все это Мине кажется каким-то чертовым реквиемом по мечте, но Хираи не отводит от неё глаз и все это опера Аида, в которой администратор видит хорошую кассу, а Мюи чувствует падение её личных Помпей.Неважно что о Хираи Момо говорят, если они просто не сидели с ней рядом. Момо сосредоточена как профессиональный рыбак, закидывает сеть, улыбается сама себе. Выжидает и прекрасно знает, что от неё никто не уплывёт. Попадись она на глаза настоятельнице, та бы вылила всю святую воду что была в школе, потому что Момо преступление против праведного, дракон в человеческом обличии.Для Хираи - Мина как на ладони, прозрачная сосудистая сетка вокруг испуганных, ещё детских глаз, затянувшиеся синяки, чёрные как смоль волосы, и обречённая тоска разбившейся о скалы лодки.?Не лучший вариант — говорит администратор, танцует как припадочная, себе на уме, но красивая чертовка?На сцене Мина как синица в клетке, бьётся об стальные решётки, путаются в кем-то брошенных лентах и безвольно оседает на дно, словно кто-то дёрнул за невидимый поводок.Мюи танцует болью.тоской.пустотой. И это лучшее, что видела Момо.— Сядь ближе, — когда Мина зашуганно перемещается с расстояния пятой планеты от солнца, ближе к концу света, в нос бьёт обволакивающий запах самого страшного её греха. Мускус, апельсины и прости господи их грешные души — ладан. — Зачем он тебе?У Момо холодные, буквально ледяные руки, сжимающие нательный крест и Мине, думается, что кто-то из них сгорит от невозможной химической реакции, но Момо ловко дёргает цепочку и кидает его куда-то в пропасть раньше, чем Мюи успевает вспомнить все десять заповедей, горящие от боли колени и кожаные розги настоятельницы.— Он тебе не нужен, ты и так в аду, не богохульствуй.Момо настолько же праведна, насколько Мина грешна лишь в том, что от природы грациознее любой лесной нимфы.— Ты моя Аппассионата, — шепчет Момо в плотно зажмуренные глаза, — фантастическое наваждение. — Выжигает на шее.Для Хираи Мина танец всей жизни — дикая, необузданная, тысячу раз греховная в своей чистоте.Манящая.И это настолько жутко, больно, сладко, что внутри взрываются оковы хрустальной клетки, маленькая Мюи захлёбывается от смеха, взрослая гибнет под ледяными руками такой же грешницы Момо.Гореть им адским пламенем на картинах Босха.Через неделю Хираи брезгливо отдаёт администратору стопку купюр несоизмеримую всей его жалкой жизни, оставляет пару синяков на сдачу, не разрешает брать с собой ничего, кроме детских пуант на грязной ленточке и уводит Мину в дивный новый мир.Зеркало в гримёрке усмехается под толстым слоем чёрного бархата. К нему всегда возвращаются чертовы грешники, надо только подождать.