по швам. (М. Хеджин/Хвиин) (1/1)
В голове с треском, как семена чиа на языке, лопаются сосуды и Хеджин морщиться от боли с силой сдавливая виски, лопни голова по швам, она будет совсем не против.— Прости, но твои ?метки? заставляет меня начать верить в ту лапшу про соулмейтов, что вешают нам на уши. Это же никакой физике не поддается, когда люди последний раз так встречались? Что это вообще такое? — если Ёнсон начинает говорить, диктор центральной сетки может смело выходить из эфира, Ким тараторит, не делая перерыва на сглатывание слюны в пересохшем горле и с лихорадочно блестящими глазами поправляет чудные очки на переносице. Она вообще немного чудаковатая, если так можно кого-то назвать в этом мире.— Кто он вообще, Хеджин?Не кто, а зачем, хочется сказать именно так, но Хеджин просто пожимает плечами, откуда ей знать.Она просыпается от невыносимой боли в глазах, когда видит первое пятно, расплывающееся кофейной гущей по глазному яблоку. Хеджин думает — ерунда, капает едкие глазные капли и прячет куда подальше зудящую в руках тревогу. Второе пятно появляется чрез неделю, крапивой режет глаза, расползается всплесками и Хеджин впервые намеренно идёт в больницу.Доктор, кажется, говорит, что вообще без понятия что это, ежится от несуществующего сквозняка и отводя от Хеджин глаза словно от прокаженной, бросает в шутку.— У вас есть пара? Я человек науки, но знаете, похоже на соул.. — договорить он так и не успевает. Хеджин говорит про ?пару? извилин в голове врача, бестолковость и с грохотом хлопает дверью.В её рациональном мире нет места древним сказкам и пустой растрате эмоций.В третий раз пятна прорастают едкими алыми узорами на шее с болью впиваясь в горло. У Ан Хеджин нервная система расползается по швам, выпускает нитки и вплетается в уродливые отметины на глазах.В караоке-баре на Хондон отвратительные красные занавески, дешевый соджу и слишком приторный контингент. Ёнсон говорит, что им надо отдыхать, собирает по кусочкам паззл развалившейся дружбы и склеивает жидким клеем в кабинке на пятерых.Хеджин не поёт, изредка отвечает на вопросы и по сотому кругу листает новостную ленту в смартфоне. Говорить ей ровным счётом не о чем, да и не за чем, можно просто играть в новую временную забаву Ён, кодовое название: ?Дружба крепкая?, до тех пор, пока кому-то из них не надоест это шоу.— И чего сидим в углу? — Хвиин кидает на диван микрофон и устало потирая глаза откидывается на спинку дивана. — Как ты вообще?Они не виделись, кажется полгода, а может целую вечность, у Хеджин от неё снег по коже и жуткая резь в воспаленных глазах. Хочется, то ли забиться в угол как можно глубже, то ли как раньше, прижать к себе и никогда не отпускать. На языке прыгает стандартное: ?Все хорошо?, но это слишком ложь, чтобы быть правдой, что-то мешает сказать — ?я так скучала?. Разговор не клеится давным-давно, Хвиин, видимо не о чем, Хеджин — не за чем, она от неё трещит по швам и этого достаточно, чтобы уйти в глухую оборону.— Этот говнюк правда от тебя ушел? — Мунбёль бесцеремонно обнажает больную тему и Хвиин передергивает так, словно перед ней выложили навозную кучу. — Не зря мы его недолюбливали, мутный типок.Героя романа Хвиин звали, как-то, абсолютно начхать как, Хеджин всё не могла, да и не пыталась запомнить его пустое имя. ?Мутный типок? вечно смеялся, изрыгал бестолковые шутки и подобно дворняжке вылизывал Хвиин лицо. Зачем они были вместе оставалось загадкой до последнего. Он разбил их жизнь на ?до? и ?после?, вырывал с корнями всё прошлое и выкинул на свалку тонкую нить дружбы, которую, казалось, невозможно перекусить.Совсем чуть-чуть, до дрожи Хеджин ненавидит его с момента появления на свет.Хвиин ничего не говорит, кивает головой и стряхивая невидимые крошки с плотного бархата брюк усмехается своим же мыслям. Она теперь поёт слезливые песни про любовь, рисует комиксы по вечерам и парадоксально любит соджу. Хеджин думает, что знает оболочку Хвиин уже десять лет и не знает внутреннюю Чон Хвиин ни дня.— О, дорогая, — Ёнсон всегда такая, межгалактическая мать, сгусток невостребованной любви. — Дай я тебя обниму.— Убери руки, иначе протянешь ноги, правда, Ёнсон, просто — нет. — Хвиин встряхивает волосы, горько улыбается своему отражению в зеркальном потолке и опрокидывает стакан с соджу не глядя. — Я его ушла, знаешь ли.Хвиин вырастает за одно лето, прячет в глазах безнадёжную грусть и больше не смеется над глупыми шутками Хеджин, которая давно уже и не шутит.От Хеджин до Хвиин, какую дверь не открой, теперь стена до небес.Хеджин думает, что этот вечер никогда не закончится, но Ёнсон напивается до одури, много ей не надо, поёт о том, как рада всех видеть, надрывно кашляет и засыпает на заботливо подставленном плече Хвиин и вроде бы спасает этим ситуацию, Хеджин думает послать ей похмельный суп в благодарность, без абсурдного уточнения за что.Хвиин говорит, что им пора домой, хватается за Ёнсан, им вроде бы по пути, обнимается с Мунбель, сдержанно кивает Хеджин и обещает позвонить, как только довезет ?пропойку? до дома. Это могла бы сделать и Мунбель, но между ними, итак, всё призрачно понятно — не по пути.Когда последнее на вечер такси теряется в дымке ночного города, Хеджин устало опускается на бетонную ступеньку и с остервенеем закуривает, пуская кольца дыма в бензиновую лужу под ногами, не то, чтобы она прокурила легкие, но очень хочется выкурить душу.Мунбель спрашивает:— И давно? — ответа не ждёт. Садится рядом и затихает. — Я так и знала.Хеджин порывается спросить, как можно знать то, чего она сама не знает, но эта игра в крокодила никому не нужна, воздух пропитан дождём, соджу и противно скрипящей на зубах правдой, Ан Хеджин влюбилась в лучшую подругу как никогда до.— Иди вперед, Хеджин-а, купи билет в другую жизнь. — Мунбель всегда такая успокоительно-сочувственная, хлопает по плечу, улыбается и Хеджин завидует, потому что она так никогда не могла. — Или найди в себе смелость.- А ты нашла, эту самую смелость? – Ан Хеджин тоже умеет смотреть по сторонам. – Если что, она того, уехала на такси.- Надо выпить, в моей голове садится батарейка. – Мунбёль надо работать в ФБР, вести пресс-релизы с непроницаемым лицом, но мешает предательский блеск в глазах.— Ты злая фея абсента, знаешь? — шутки, как защитная реакция, Ан Хеджин сама для себя те самые пять грамм шоколада на дне рожка с мороженым, не всем нравится, пока доберешься — исчезнет.Мунбёль впервые не смеется, ей не смешно на самом деле почти никогда, но надо держать лицо, кто, если не она. Мун читает книги не запоминая страниц, рисует улыбки на печальных лицах и совсем чуть-чуть верит в мир.— А ты не ?интроверт?, а просто дура, в курсе? — им есть в чём друг друга понять и безусловно принять. — И вообще, две по пятьдесят, а?Утро даёт о себе знать резью в глазах, новым шрамом и отвратительной трелью дверного замка. Хеджин мечтает увидеть за дверью простое человеческое — никого, на крайний случай самоприготовившийся горячий завтрак, но никак не Чон Хвиин. Кажется, она хлопает дверью и трёт глаза в промежутке между: ?Ан Хеджин!? и ?я черт возьми не похмельный глюк?, порывается сказать, что если её прислала Мунбёль или мать Тереза Ён, то они могут все вместе катится к Посейдону, на дно морское в гости, но стук в дверь становится всё настойчивее и старуха по соседству с любопытством замирает у глазка.Оказывается, открыть дверь снова не так уж сложно, как и понять по слогам: ?Я вчера унесла твой телефон?, сложно дальше, по схеме вежливого гостеприимства предложить пройти, присесть, сказать спасибо и— Кофе, молоко, имей в виду, из жидкостей это всё, правда есть еще отбеливатель, но это для особых гостей.Не смешно, но она и не пыталась.— Почему всё так? — Хвиин обводит пальцем кромку напольной вазы и смотрит Хеджин прямо в глаза, наверное, впервые за тысячу лет. Хеджин немного страшно, чешется всё тело и по голове бегает стадо очень нервных окончаний. Она вообще без понятия как это ?так?, жизнь идёт по теореме Пифагора, в какую сторону не глянь — всё равно. Очередная бездарная шутка так и остается в голове, но правда в ней где-то на поверхности, скребет длинным ногтем паркет.— Так молока или? И что тебе не нравится?— Арктический холод.— В квартире тепло, я исправно плачу по счетам.— Ты поняла о чём я.— Без понятия.Хвиин в общем-то не привыкать, Хеджин всегда была тем самым крепким грецким орешком, не расколоть, но что-то в ней теперь прочнее стали, давит металлическим холодом и напускной отрешенностью, прибивает к полу и для Хвиин это так необыкновенно, что впору согласится на отбеливатель, позвонить Мунбёль и передать пламенный привет - гори в аду за свой совет.— Ты меня избегаешь?— Я бегаю только от маньяков.— Когда мы последний раз нормально говорили?— Всё меняется, не драматизируй.В кране драматично капает вода, на дне кофеварки шипит осадок и только потолок противно скрипит под ногами шаркающего соседа, шрамы ужасно чешутся, в голове Хеджин маленькая революция, пленных не берут, у Хвиин смешные штаны в клеточку, пиджак на сто размеров больше и вся она маленькая и настолько смешная, что Хеджин снова вспоминает, того, которого ?начхать как зовут? и на языке шариком крутятся слова, за которые бабуля Ан не погладит по голове.— Последний раз ты так обижалась на меня за задачу по геометрии.— Эй, это обидно, я списала слово в слово, но ты получила девять, а мне влепили единицу.Броня даёт брешь и Хвиин чувствует себя папарацци, задавшим самый каверзный вопрос. Куда не посмотри, но между ними целая жизнь с приставкой общая.— Да, ты списала всё, включая мою фамилию. Здравствуйте, у нас новенькая — Чон Хеджин.У Хеджин в голове что-то поёт Бритни Спирс, и, наверное, надо забрать телефон, заварить кофе и перестать дрожать, но идущий не осиливает дорогу и Хеджин прижимается горячим лбом к дверному косяку. Ей надо всего пять ничтожных секунд.— Что за ерунда у тебя на шее? — Хвиин ломает дистанцию, шепчет где-то за ухом и короткой гаммой пробегается по рваным рубцам. Хеджин хочется сказать ?ты?, вообще всё вокруг неё ?ерунда?, но язык отказывается шевелится и выдает что-то похожее на ?неважно?, только вот для Хвиин всё и всегда важно. — Где ты так обожглась?— В раю, — Ан буквально выворачивается из рук, цепляется за ручку древней кофеварки и шумно втягивает воздух. — К вопросу о кофе? Я помню, без сахара. Мерзость какая.В этом вся разница, под хрупкой оболочкой Хвиин двойной эспрессо без сахара. Под броней Хеджин латте и больше молока, больше. Они были не разлей вода и в этом, видимо вся проблема по мнению Хвиин, ни шага, ни вздоха по одиночке, хотелось чего-то нового, только вокруг неё был целый мир, вокруг угрюмой Хеджин — осадок на дне кофейника.— Прости, что забыла про тебя. — Под ложечкой сосёт коктейль из стыда и легкой обиды, двухсторонний эгоизм, но признает только один.— Разве? — Хеджин придумала всё сама, отстранилась, нарисовала жирным маркером защитный круг из пустых обид и спряталась в свой выдуманный мир, где Ан Хеджин дружит любит с Чон Хвиин как и со всеми, по субботам, во время ланча, на больше — не имеет права.Бесконечная игра на поражение. Время тянется как прилипшая к ботинку жвачка, из спячки пробуждается кот и змеей вьется в ногах Хвиин, словно искушая её на все первородные грехи, опять, как миллионы лет назад.— Между мной и.., — Хеджин выплевывает слова разрываясь по швам, трясет пакетом с кошачьим кормом и упрямо смотрит в потолок. — Ты выбрала его, вот и всё.Хвиин устала на сто лет вперед, на двести галактик назад. Руки в карманах дрожат, хочется кричать, но это абсолютно ни к чему.— Я тебе не враг. Слышишь?Хеджин не слышит. Не хочет. Обида съедает изнутри, пятнами рвет снаружи, кажется, теперь она умеет делить только на красное и белое. В голове гуляет ветер с легкими очертаниями Мунбёль, только она не умеет прощать всё и сразу.— А кто?Хвиин кажется, что она вляпалась в только что окрашенную стену. Таблички ?окрашено? нет, инструкция по дальнейшим действиям тоже отсутствует.— Кто-то необходимый? — кот путается в ногах, мурлычет нечто похожее на ?присядь дорогая, подумай?, но начни Хвиин думать слова закончатся совсем, останется лишь зашифрованный скрипт предкам. — Боже, просто налей мне этот чертов кофе.Хвиин хватается за упрямо сжимающую кофейник руку Хеджин, дышать абсолютно точно не чем и, наверное, ей надо сходить к врачу, проверить легкие и бронхи, но это будет потом, а сейчас Хеджин что-то ломает в своей голове, робко улыбается, почти свистит:— Я подумаю. — и рубцы на коже покрываются бледно-розовой пленкой.