Глава 2.6. (1/1)
Коридоры вторили гулким эху шагу князя Василия Грязного. Его походка, лёгкая да чуть шатающаяся, знакома была всему дворцу царскому, да от того и заприметить можно было его издалека. Как-то завелось уж, зачастую Васька был навеселе – то с пиру али застолья, то спохмела, то ли просто случай выдался заложить за воротник. Оттого и ныне шёл князь, размахивая чуть руками, точно пустыми рукавами. Шатался он по дворцу, нежели направлено шёл куда-либо. Взгляд его плавал из стороны в сторону, то и дело оглядывая пролёты каменных лестниц, устланных красными коврами с узорами, глядел он и на высокие расписные своды, которые переплетались ветвями лозы над головою. Наконец, сие праздное блуждание и обрело цель – в дальней зале, ежели следовать по коридору, слышна была музыка да звонкий смех. Васька верно смекнул, что именно то он и искал. Пройдя к зале открылась ему картина, ослепляющая расслабленный ум его. Ещё до того, как князь переступил порог, звуки музыки да смеха заполнили весь слух его. Пёстрые пятна не давались взгляду, и продолжали метаться причудливыми формами меж собою. Лишь с усилием Василий стал угадывать в этой цветной круговерти пляски сарафанов да развивающихся атласных лент, вплетённые в длинные девичьи косы, человеческие фигуры. Вглядываясь меж этих пёстрых верениц юных прелестниц, углядел Васька и музыкантов, что не раз играли на застолиях для братии опричниной да самого государя. Девицы пересмеивались меж собою, и лёгкий смех их подобился звону серебряных колокольчиков, столь резв он были да переливист. Васька Грязной так и стоял на пороге, не смея войти, да всё глядел и глядел на сей круговорот. Девицы подхватывали юбки свои, чтобы отпрыгивать друг ото друга да бегать, точно дети по зале. И всё никак не мог смекнуть, от кого же разбегаются девицы, покуда не заприметил в самом кругу Фёдора Басманова. Молодой опричник был разодет в шёлковую рубаху, исшитую серебром поверх тёмно-изумрудной ткани. Глаза его скрывала повязка-пояс из бардового бархата. Девицы подбегали, касались его плеча, вьющихся волос, и тотчас же отбегали, одёрнув руку точно от огня. Фёдор же, видно давал им приблизиться, да ровно настолько, чтобы игра продолжала звенеть юным веселием. Очередная прелестница была не столь резвой, нежели подруги её, да всё же Басманов перехватил руку её, да взялся за запястье. Девушка остановилась, да перевела дыхание, убирая пряди волос своих, что растрепались в ходе забавы, за уши. Басманов снял повязку, да вложил в руку девицы, а сам запрокинул голову вверх, да тряхнул головою своей, убирая волосы от лица своего. Забава притихла, и вся зала переводила дыхание. Фёдор перевёл взгляд свой на Ваську Грязного, коий был всё это время будто бы и вовсе незрим. Фёдор отдал знак скоморохам да девицам, дабы продолжилась игра, а сам отошёл ко столу, да махнул Ваське, дабы тот подошёл. - Боюсь даже ведать, чем ты маешься, Федька! – с усмешкой молвил князь, да потирал уж руки, завидя, как Басманов наливает в две чаши вино из изящного серебряного кувшина, ручка коего изгибалась шеей лебедя. - Что ж тут ведать? – с улыбкою ответил Фёдор, протягивая чашу другу своему. – Служба такая. Исполняю волю светлого царя нашего. Юноша произнёс эти слова будто бы с сожалением, хотя улыбка на его лице была тому врознь. - Али нужна помощь моя, ты только свистни! – Васька залпом опустошил чашу свою в два больших глотка, да обернулся на забаву девиц. Они ловко перебегали с место на место, сторонясь той, что была в центре с завязанными глазами. Она вслепую оборачивалась каждый раз, когда иная подбежит, да коснётся платья её, плеча али косы. - А знаешь, Вась, можешь и помочь мне. – ответил Фёдор, взяв чашу свою, да воротив её на стол. Скрестив руки на груди, юноша облокотился спиною о стол, да поглядывал за пляской пёстрых сарафанов. - Какая девица боле всех тебе по нраву? – спросил Фёдор, взглядом провожая то одну, то другую. - Ишь чего!... – вздохнул Василий, стараясь разглядеть всех девушек, да ловки они были и проворны. Изредка та или иная прелестница, запыхавшись средь забавы, отходила от игрища, да не боле, чем на минуту, а после того и пускалась вновь, да пуще прежнего. Разбегались глаза Грязного, как вглядывался он в череду этих нежных рук, что тут же одёргивались, этих кос, что едва ли не волочились по полу. Васька уж и не силился выделись одну красавицу, а просто наслаждался этой забавой не меньше, чем сами девицы, что придавались игре. Обернувшись к другу своему, замотал Грязной головой, да принялся наливать себе вновь чашу вина. - Уж и не скажу тебе, не скажу… Да каждая бабёнка-то, точно мёдом напоена, да пляшут как! Не скажу, мне любы все. Тяжкая служба у тебя же… - усмехнулся Василий. - Тяжкая, - кивнул Фёдор, - куда деваться! - Тебе уж приглянулась какая? – спросил Грязной. Фёдор мотнул головою, да лишь и вздохнул, продолжая следить за игрою. - Так бери любую. – просто ответил князь, пожав плечами. - Так не для себя ж присматриваю. – ответил Фёдор, да тон его переменился. Хоть Грязной уж испился вином, да всё же вразумел – боле не скажет ничего Басманов, да и ясно ему стало, о чём речь-то и идёт. - А… - молвил он лишь в ответ, почёсывая затылок. – Так-то не нам, псам дворовым… - А ты уж было губу раскатал? – усмехнулся Фёдор, да повёл бровию своей соболиной. - Да катись ты к чёрту! – Васька пнул локтем в бок Басманову. – Да перед тем загляни к отцу своему, искал он тебя. - Будто бы прячусь я. – якобы удивлённо ответил Фёдор, пожал плечами да хлопнул в ладоши. Музыка тотчас же стихла, и последний её отзвук прокатился под сводами. Девицы, одна за другой поднимали свои светлые головы, да глядели на опричника. Жестом отдал приказ свой Басманов, и через несколько минут скоморохи да прелестницы, краснощёкие да с вихрами растрепавшимися, покинули светлую залу. …- Если это ты, Васька, пошёл вон, кровопийца! – рявкнул было Алексей, да лишь отворил дверь, завидел на пороге сына своего. Суровое лицо воеводы тотчас же переменилось, да он улыбнулся и махнул внутрь покоев своих. На большом сундуке, что служил зачастую столом для Алексея, уж накрыто было кушанье – печёная рыба, деревянная миска с ломанными кусками хлеба, несколько кусков вяленого мяса протянулось полосами на длинной деревянной тарелке. Над тем возвышался высокий медный кувшин, снизу которого цвели диковинные узоры листьев и бутонов. - И чем же Грязной намучил тебя? – спросил Фёдор, занимая место подле стола, укрытое бархатом. - Да проклятому ни черта поручить нельзя! – буркнул Алексей, садясь с сыном за трапезу. – От сколько он искал тебя? Юноша пожал плечами, отламывая себе от ломтя хлеба. - Первым делом тебя искали подле царя. – с некоторым довольством произнёс Алексей, откидываясь чуть назад на своём деревянном кресле. Фёдор вскинул бровь, и, будто бы удивлённо, спросил: - Отчего же там? Басман-отец усмехнулся, да мотнул головой. - Сам не знаю я, отчего ныне ты на особом счету. Ну ясно-то дело, отцу родному чего не быть радостным за отрока-то своего? – спросил Алексей. - И в самом деле. – кивнул Фёдор, слегка усмехнувшись. - Да много подле нас с тобою, кто не рад тому. – продолжил Алексей. – Больно много зависти поднялось, особенно у старика Афоньки. Ох и не по сердцу же ему нынешний расклад! - Ежели мог бы я помочь ему, неужто думаешь ты, не сделал бы я того? – спросил Фёдор. Алексей тихо рассмеялся в себе бороду, да замотал головой. - Да право, полно! – Басман-отец взмахнул рукой. – Не браню я тебя, Федька, ни коим образом. Однако знай, кто друг тебе, а кто враг. - Неужто Вяземский уж враг нам? – спросил Фёдор. - Не ведаю я, да отныне – держи с ним ухо в остро. Уж пёс этот стар, да куснёт – так бишь с рукой прощайся! – наставлял Алексей, запивая трапезу вином. Юноша понимающе кивнул, слушая речь отца, да потягивал из чаши своей вино. Алексей уж было тоже принялся пить сладкое вино, и залпом опустошил кубок свой. - Да боле того. – продолжил старый воевода. – Горжусь я тобою, Федька. Право, горжусь. Я в возрасте твоём был не боле, чем рындой… али воевал уж в поле? Уж и не припомню. Да и не об том я. Ныне ты свойство с самим царём имеешь, да такое, что воеводы старше старика твоего уж изошлися завистью. Фёдор слушал отца своего, поглядывая на тёмную глядь вина, что волновалось в его чаше. - Видно, - всё говорил отец, - знаешь ты толк в службе, да едва ли не боле моего. Али так – горд я, аки превосходит меня кровь и плоть моя. Юноша поднял взгляд на отца и, верно, хотел было молвить слово, да не молвил, лишь отпил вновь из чаши, да поставил её на стол. Алексей умолк, давая время отроку своему дать ответ, который, казалось, вот-вот сорвётся с губ Фёдора. Не услышав ни слова от сына, Басман-отец глубоко вздохнул. - Ты пылок и силён. В жилах твоих наша горячая кровь, Басманская. – молвил Алексей. – Отныне ты добился того, к чему иные не подступятся за всю жизнь свою. А оттого и наставляю – берегись, ибо полны сердца людей злобы. Поверь, самых презлейших собрал Иоанн подле себя, дабы родину нашу оберечь. И ныне каждый в своре завидеть в тебе врага может. - Сами развлечь царя не могут, так ежели явился кто по сердцу государю, так ныне враг я? – с усмешкою спросил Фёдор. - Всё строишь из себя скомороха пустоголового? – усмехнулся Алексей. - Мне нравятся их наряды. – улыбнулся Фёдор, разглядывая перстни на своей руке. Хоть Басман-отец уж прожил немало, и глаза его утомлённые ослабли с летами, да всё равно заприметил он особый ныне перстень на большом пальце своего сына. Палец охватывал массивный серебряный обод с крестом, да в центре красовался изумруд, обточенный квадратом со скошенными углами. На своём веку Алексей не раз видал тот перстень, да на кисти своего государя. - Ну, придётся обождать. – Алексей встал, да похлопал по плечу сына своего. – Ныне уж облачайся в чёрную мантию свою, да по коням. А уж опосля на пиру сам себе наряд изберёшь. Фёдор кивнул, да отвёл взгляд от украшений своих. Поднявшись на ноги, юноша с отцом последовал в оружейную палату. …В зале едва хватало света, который поднимался от свечей, что стояли на каменном полу. Их лоснящийся воск таял и сползал крупными каплями на пол, и тотчас же замирал, вновь вбирая свой светло-молочный цвет. Свечи стояли вдоль каменных расписных стен. Свет едва попадал на нижние узоры – растения, птиц и зверей, а своды тонули во мраке. По стенам проскальзывали тени, дрожа и исчезая тотчас же. Изредка вырывался тихий, приглушённый смех, да ощущались их прикосновения к одежде, полам одеяния, к голове да к рукам, что пытались уловить незримых девиц во мраке. Сердце билось от страха и тревожного волнения, наполняясь неясной дрожью. Своею кожей можно было ощутить шевеление воздуха, но стоило ухватиться невидимых созданий – они будто растворялись в воздухе, либо вновь прятались впотьмах, и покуда глаза закрыты плотной бархатной тканью, не дано познать истинный их облик. Топот, лёгкий, едва слышный – точно чья-то лёгкая поступь коснулась каменного пола, да вновь отскочила, и всё следует за тобой, и всё рядом, но одновременно с тем неуловима, как незримый дух, как дым, как воздух. В погоне за этими едва уловимы ветрами Иоанн метался, вновь и вновь улавливая лишь пустоту. То было всё тревожнее, ибо иной голос посмеивался, да столь близко, что Иоанна пробирала дрожь, ибо тотчас же проводил он рукою, и понимал, что он один. Звуки и движение самого воздуха упрямо твердили – не оставляют его эти создания, подле него и рыщут играючи, то и дело подёргивая его иной раз за рукав али пояс. Сердце Иоанна вдруг забилось, точно уж страшный рок подступил к самой душе его. Повинуясь этому порыву, коий овладел им, Иоанн резко обернулся, вслепую выставив руку вперёд. И впервые натолкнулся он на чью-то тёплую руку. То прикосновение дало слабую надежду на покой, ибо отныне окружён он не призраками, но сущностями из плоти и крови. Хотел было Иоанн прихватить за плечо незримого, да промахнулся вслепую, да и коснулся много выше, нежели ожидал. Рука царя ощутила под собою мягкие волосы, что были мягче дорогих шелков, что приносились в дар великому царю. На мгновение Иоанн усомнился в том, что он вовсе касается существа человеческого, и с мыслью этой тотчас же сорвал с лица своего бархат и бросил на пол. Глаза, высвободившись из кромешного мрака, не были в силах уловить очертания, что утопали в потёмках залы. Едва Иоанн напряг взгляд свой, так и пробудился ото сна с тяжёлым дыханием, что обрывалось хрипло да тяжело, будто бы царь уж был во многих летах. Виски точно горели, а сердце колотилось с таким неистовством, которого прежде не ощущал царь. Он схватился за грудь, будто бы его прикосновение должно было унять ту бесноватость, что охватила его. Ныне ощутил Иоанн, будто бы руки его прошли сквозь пламя, и с ужасом принялся царь разглядывать кисти свои. Не было на них следов огня – длинные пальцы напротив, охладели и тряслись, охваченные дрожью. Переводя дыхание, царь взглянул на супругу свою, что возлежала рядом. Заслышав пробуждение мужа, Мария лишь прислушивалась к тяжёлому дыханию его, и не боле. Ежели не зовёт её супруг, то и старалась царица заснуть, и премирно дремать себе до самого утра. Одиночество не покидало Иоанна, даже когда он делил ложе с Марией – если в ней и можно было пробудить страсть жизни, то лишь при виде драгоценностей и нарядов, исшитых многими умельцами. Не искал уж Иоанн у неё тепла и той близости, с которою царь простился ещё в детстве, оставшись сиротою. И ныне государь сел в ложе своём, охватив голову двумя руками. Его глаза наполнялись беззвучными слезами супротив воли самого Иоанна – он не мог совладать с этим жаром, который окольцовывал его. Наконец, сам воздух точно бы преисполнился едкого запахи гари. Каждый вдох мог оказаться последним, звук собственного беспокойного сердца затмевал всё вокруг. Не в силах боле вынести этого, Иоанн встал с ложа своего, ступив голыми стопами на каменный пол, и холод тот ощутился во всём теле. Царь облачился в чёрное рубище, да подпоясав себя, взял чётки да направился в домашнюю церковь, что пристроена ко дворцу была. В отчаянной молитве он силился вспомнить тот образ, что мучал его во сне, и в душе своей уж признался прежде всего себе и Богу, что узнаёт он этот образ, этот шёлк волос, этот соловьиный перелив смеха. ?Ежели, Господь мой, силу вверил ты мне, и власть, и державу нашу, стало быть, была в том воля Твоя. И ежели, Отче, сгубит душу мою власть, милостив будь ко мне, Отче! Забери её, и престол этот проклятый! Ведь ежели власть в руце мои вверил Ты, стало быть, воля на то Твоя, и буду я орудием и мечом Твоим!? Иоанн стоял на коленях пред алтарём. Ему вторил лишь ветер, что выл в коридоре, шевеля ровную ленту дыма, что поднимался с огонька лампадки. В молитве унялся тот жар, что разъедал монарха изнутри. В маленькой церкви не было видно, как последние утренние звёзды догорают на небосводе, готовясь померкнуть от заливистой зари. Не было отсюда слышно и топота копыт – то была святая братия опричников, что вернулись со службы. Лишь когда тяжёлые спешные шаги заслышались в коридоре, Иоанн пробудился от тяжёлой молитвы, в коию он точно вкладывал часть своей израненной души в обмен на несколько часов успокоения. Глаза царя блестели, но сам он помнил своей слабости. Всё заслоняло собой жгучее отчаяние, после которого царь впал в тяжёлое опустошение. Его взгляд вновь обрёл ту силу, под которой придворные отводили свои глаза в пол и с тревогою сглатывали ком, подступивший к горлу. Когда на пороге церкви уже стоял князь Хворостин, Иоанн уж осенил себя крестным знаменьем, и лишь затем обернулся к вошедшему. - Светлый государь, - доложил князь, - семья изменника понесла кару заслуженную – думали, мол, укроются от нас в собственной печи. Мы ж с дороги-то замёрзли, то дело и растопили. Иоанн коротко кивнул, да свёл брови, оглядывая опричника своего с ног до головы. - И верно, есть и дурные вести? – спросил царь. Его низкий голос, утомлённый бессонной ночью, возвысился к алтарю, а затем и к высоким сводам церкви. - Не вели казнить, великий государь! – взмолился Хворостин, да пал на колени. – Ранен был Басманов, и ныне при смерти лежит в покоях своих! Резкий стук деревянных бусин об пол прервали речь опричника – то царь разорвал чётки свои, ибо слова эти были пуще удара булатной стали. Не слыша, что дале твердил Хворостин, Иоанн тотчас же направился вон из церкви. Он летел мрачной тенью по коридорам, ощущая, как вымоленный покой покидает его – руки вновь охватывает дрожь, а пальцы пронизывает холод. ?Отчего, Господи!? Отчего ты забираешь слугу моего!? Нет мне иного спасения, не знать ли тебе! Не был я справедлив к слугам твоим? Не был я милостив к ним!? Отчего, Отче!? Будто бы вновь глаза застила пелена, а нос резало от жуткого запаха гари. ?Ежели Ты заберёшь у меня его, оставляешь ты рабов своих на мою волю! А воля эта будет подобна твоей – помяни моё слово! Ежели узрею я, выучусь жестокости у тебя, несдобровать же людям Твоим!? Иоанн оказался в коридоре, одна из дверей была настежь открыта. Из покоев выбежала крестьянка с деревянным ведром. Заметив высокую фигуру царя, девушка замерла в поклоне. - Не эту ты службу тебе сейчас нести! – сквозь зубы процедил Иоанн. – Прочь, зачем бежала! - Молю о прощении, великий государь! – пролепетала дрожащим со страху голосом и тотчас же убежала прочь. ?Слуга государев при смерти, а она в поклонах распинается…? думал Иоанн, подходя к покоям, откуда доносилось монотонное бормотание. Сжав кулак с неведомою силой, царь даже не мог ощутить своею рукой, как спиваются его ногти в ладонь, оставляя отметины. Пересилив себя, государь заглянул в покои, и его сердце будто бы вновь ожило, как он увидел Фёдора. Он был невредим – юноша склонился над отцом, которого уложили множество подушек. Фёдор стоял спиной к царю и не видел его, обратив взгляд свой на рану под сердцем своего отца. Юноша зажимал её тканью, промоченную в кипячённой воде. Подле Фёдора стоял Андрей-немец – он-то и поднял взгляд свой на царя, да жестом обратил внимание друга своего. Лишь после того, как Андрей отдал низкий поклон государю, сжимая в руках окровавленные лоскуты тканей, Фёдор обернулся. Впервые Иоанн увидел на этом лице потерянность – ясные глаза блестели в свете свечей, что стояли на комоде. Белоснежные руки испачкались в крови, которая сейчас казалась чёрной. Фёдор поджал свои дрожащие губы и тревожно сглатывал, поглядывая то на отца, то на вошедшего царя. - Государь… – коротко выдавил из себя юноша, воротя свой взгляд в пол. Голос Фёдора невозможно было узнать, и Иоанн свёл брови, услышав, как переменился тот нежный звонкий голос, да обратился тихим, едва живым. Иоанн обратил взгляд на лицо Алексея. Оно побледнело, да придалося цвету топких болот. Глаза были неплотно закрыты – сквозь приоткрытые веки видны были закатившиеся глаза. Царь краем глаз видел, в каком состоянии пребывает Фёдор – испуг полностью переменил его. Едва Иоанн открыл рот, дабы дать юноше наставление, с которым он сможет противиться своей тревоге, так в коридоре заслышалась возня. Вернулась девчушка, да с ведром, наполненным водою и чистыми тканями, перекинутыми через плечо. Крестьянка привела с собою знахарку Агашу. - Великий государь! – поклонилась Агаша, насколько могла, в силу глубокого своего возраста. Иоанн тотчас же отошёл от постели, давая знахарке делать её работу. Лишь когда крестьянка зажала рану на теле Алексея, Фёдор робким шагом отошёл от ложи отца, но не мог отвести взгляда, полного отчаянного страха и тревоги. Губы юноши беззвучно шевелились, когда он опёрся на стену, скрестив руки на своей груди, и, не находя себе места, прикрывал правою рукой своё лицо. Андрей отошёл к Фёдору и говорил что-то вполтона. Басманов лишь кивнул, прикусив костяшку указательного пальца, да тяжело вздохнул, мотая головой. Царь стоял в стороне, и на его плечи точно камнем обрушилась всё его человеческое бессилие. Наконец, Иоанн бросил последний взгляд на Фёдора – безутешное лицо юноши заставило Иоанна отвернуться. Не обмолвившись ни с кем и словом, Иоанн оставил покои Алексея Басманова и уже спешил в церковь, боясь не успеть к звону заутренней службы.