15-5 глава - Последствия пламени ада (2/2)

Я перекладываю в пакет все жидкие пачки корма Лохматыча из холодильника, потом выманиваю его последней сосиской из-под дивана. Кот вжимается в меня, мяукает, пугливо отворачиваясь от места где, облокотившись о шкаф, стоит Чимин.

И он мне ещё доказывал, что не обижал Лохматыча? Да у него игольчатая шерсть ещё острее стала… Не проронив ни слова, я пошустрее выхожу из квартиры и, воспользовавшись лестницей, спускаюсь на этаж ниже. Дойдя до необходимой квартиры, я несколько раз в неё стучу. - Кей? Что с тобой случилось?! – ошарашено приветствует меня зрелая женщина, отворив свою дверь. - Пожалуйста, госпожа Ли, позаботьтесь о Лохматыче.

Я протягиваю кота женщине, которая, без отпирательств, его забирает. Кот удобно у неё устраивается, с любопытством взглянув на меня. - Здесь не так много еды, но на два-три дня ему хватит. Позже я перечислю вам деньги на корм. Я ставлю пакет с кошачьей едой на уголок коврика за порог. - Уже улетаешь?

Меня утешает то, что она уже не придаёт значения моему внешнему виду. Сейчас, мне не охота ничего выдумывать. - Да, самолёт сегодня ночью. Ещё, госпожа Ли, можете поливать мои цветы?

- А как же твой молодой человек? Или вы вместе улетаете? Да упаси Господь. Пожалуйста, никакого Пак Чимина. Хотя бы недельку я хочу побыть без него, без его присутствия, без упоминаний о нём. - Простите, я тороплюсь, госпожа Ли. - Ох, да-да, не задерживаю! Я натянуто улыбаюсь, понимая, что женщина смышлёная и уже что-то заподозрила. Возможно, ссору ?молодых? или ещё какое-нибудь несчастье, но благо отпускает меня без расспросов. Напоследок, я глажу Лохматыча по макушке, куда после целую, уверенная, что однозначно буду скучать, но меньше волноваться, если бы он остался в квартире выше. - Будь молодцом. - Мяу! – мурлыча, утверждает он. - Хорошо проведите время! – прощаюсь я с женщиной, отходя к лифту. - Взаимно, Кей. ??? Я плачу всю дорогу, передвигаясь автобусом до аэропорта. На задних сидениях, где я умостилась, никого не было, что до пересадки, что после, хотя казалось к наступлению лета, весь транспорт должен быть переполнен. Пассажиров немного, но практически у каждого по два огромных чемодана, не то, что у меня – дамская сумочка. Никогда прежде я не летала домой с таким минимальным грузом вещей. Пусть я и имела в запасе приличное количество времени, собирать чемодан в присутствии Чимина не осмелилась. Он уже выразил своё отношение по поводу отлёта, а лишний раз порождать в нём гнев я не собиралась, особенно когда он так свободно отпустил меня невесть куда. Хотя я и раньше-то ему не сообщала, куда отлучаюсь и где ночую. Он же не спрашивал… До регистрации на самолёт у меня оставалось ещё добрых два с лишним часа. Часть из них пришлось потратить на общение с правоохранительными органами, которые ещё на входе в аэропорт потребовали у меня документы и задали пару вопросов, касательно моего самочувствия и внешнего вида, а оставшуюся часть – на размышление. Я пристраиваюсь в самом безлюдном ряду сидений у окна, за которым не видно ничего, кроме вечерних огней, освещающих аэропорт, и автомобильной трассы. Здесь менее шумно, но от панорамных окон по-весеннему прохладно. Отопление в это время всегда ?вымирает?, поэтому я ловлю утепление в карманах. В одном из них лежит паспорт и билет, в другом мой телефон, к которому подсоединены наушники, и почти на всю громкость играет музыка. Я не обращаю внимания на то, какой именно трек разносится по моим слуховым органам, не замечаю и того, что сообщают новости аэропорта, и что я уже давно сижу не одна.

Минут сорок тому назад я посетила туалет, где сравнительно нормально привела себя в порядок. Смыла с лица остатки косметики, убого смотрящиеся, причесала волосы и собрала их в высокий хвост; сняла с себя частично подранные, грязные колготки и выбросила; вытерла от пыли ноги, обувь, и до конца застегнула ветровку, чтобы уберечь себя от посторонних прищуров на шрамирование, которое бы ненароком показалось из блузки. Наверно, после этого было бы правильней посетить какое-нибудь кафе и поесть, так как желудок пустует ещё с вечера прошлого дня, но взамен этого я зашла в аптеку и купила себе пачку успокоительного.

За двадцать минут я проглотила уже три штуки, умасливая себя тем, что они работают очень эффективно, но толку мало. У меня то и дело трясутся колени от дурных мыслей, которые как склизкие и мерзкие дождевые черви ползут в меня.

Я рассуждаю о том, насколько плохо поступила со своей единственной, лучшей подругой, которой дала обещание, до моего отлёта к родным, потусоваться вместе. Она много раз названивала с того часа, на которое мы договорились, вплоть до сегодняшнего вечера. Я опускаю то, что не слышала звонков ввиду вибрации, и всерьёз зацикливаюсь на том, что всё ещё не перезвонила Ён.

Но, что я скажу? Какую байку выдумать, чтобы не беспокоить её тем, что обрушилось на мою жизнь?.. Да с чего это я рассуждаю по линии одного вранья? Соён же моя подруга! Ложь – это вред нашим узам дружбы. И так время от времени чудится, что я в достаточной мере пошатнула её к себе доверие. Песня сменяется на середине куплета рингтоном входящего вызова. Я неторопливо вытаскиваю из кармана телефон и меланхолично отвечаю: - Профессор Ким… - Да сколько уже можно?! Сокджин! Сокджин! – хихикает он. – А не стоит ли мне придумать какое-то поощрение за то, что ты будешь обращаться ко мне не официально? - Не думаю, что это хорошая идея. - Но мне как-то же надо тебя перенастроить! Вот и ещё один заинтересованный в перевоплощении моей личности, здорово… - Не надо. - Кей, что с твоим голосом? – замечает он то, от чего ранее, вероятно, пытался меня отвести своим хорошим настроением. - Профессор Ким, зачем вы звоните?

На мгновение та сторона связи затихла. - Поинтересоваться, как у тебя дела и чем планируешь заняться на праздниках? - У вас сегодня выходной? - Эм, – несколько теряется он с того, что я сменила ход беседы. – Нет, просто выдалась свободная минутка, да и связь здесь появилась. Так, как ты? Как Олеандр? Лепестки на месте? - Все, до единого. - Стабильность тем и хороша, что с ней ты живёшь безмятежно. Так, где она – моя былая стабильность? На этом этапе разговора по всему аэропорту раздаётся объявление о начале регистрации на мой рейс, что собеседник не упускает из внимания. - Куда-то улетаешь? Домой? Отчего-то от этих вопросов я застываю. Таблетки явно меня покинули, а страх объял вновь.

О, нет. Опять эти мысли, в которых я вижу, что никуда не улетела, что предупреждение Чимина о том, что нам нельзя друг от друга отдаляться, сработало. Нет! Я непременно улечу и забуду, забуду о нём, обо всём, что связано с мертвецом-убийцей и по возможности не вернусь ни к нему, ни в Корею. Как-нибудь наберусь духу, позвоню Соён, извинюсь и приглашу к себе в гости в Сан-Франциско, а вместе с тем попрошу прихватить с собой Лохматыча.

Я сбегаю: от людей, от мест, с которыми они имеют связь и, в конце концов, от обстоятельств. Я не считаю бегство – слабовольностью, пока уверена, что побег – единственное разумное решение, чтобы сохранить остатки разума и не смыть свой труп в канализацию. - Вы хотели что-то ещё, профессор Ким? – я облизываю губы, подсохшие от дефицита воды в организме, которые едва не дрожат. - Да, но вижу, что выбрал неподходящее для этого время. - Говорите, профессор Ким. Если это связано с Чимином, то лучше уж я узнаю об этом в Корее, а не после посещения кабинета психолога в Сан-Франциско. Сокджин растягивает безмолвие, но я предано жду его окончания. По всей видимости, он морально готовит себя к тому, чтобы огласить, допустим, не самую приятную новость в моей жизни, и, наверно, тактичней, чем есть на самом деле. Однако в действительности оказалось, что это была самая обыкновенная фраза, которая должна была меня порадовать. - С днём рождения, Кей. Всё верно. У меня сегодня день рождения. И в Корее оно скоро закончится, а в Сан-Франциско наступило не более чем пару часов назад.

А не поэтому ли, так настойчиво звонила Ён? Завтра ведь я буду вне зоны сети, поскольку сменю симки.

- Спасибо и простите. Я слишком подавлена, чтобы разговаривать. Я собиралась отключиться, как услышала слова Кима, наспех произнесённые: - Отлично тебе отдохнуть дома! И, пожалуйста, не делай глупостей. Я зажимаю меж зубов внутреннюю сторону щеки. - До свидания, профессор Ким. Сбросив первая, я убираю телефон в карман. Музыка вновь перекрывает внешние звуки. Я встаю, направившись к регистрационным стойкам с навязчиво крутящимся ответом для Сокджина: Теперь только глупости мне и хочется делать. ??? В зоне ожидания повеселело. Не потому что я, наконец, предотвратила поток своих угнетающих мыслей, не потому что с кем-то познакомилась или набрала и с душой пообщалась, а потому что в одном из кафе купила себе бутылочку пива и запила им новую таблетку успокоительного. Я бы закусывала ими горечь алкоголя, если бы они были вкусными, как орешки в моей тарелке, но… увы? Вокруг меня сидит кипа людей и безостановочно о чём-то разговаривает, не давая и шанса образоваться тишине в необъятном помещении. А мне впрочем, она не требуется.

Я с интересом гляжу какой-то комедийный боевик про двух курсантов полицейской академии по навесному телевизору, который продавец в кафе мне не заграждает.

Фильм до того смешной, что я хохочу не сдерживаясь и не стесняясь своего окружения, которое, если по правде признаться, на меня частенько поглядывает. Наверно, я веду себя излишне громко, когда стучу по барному столу от дискомфорта в животе, что надрывается от смеха, или потому что кинула пару орешков мимо рта и потом с неконтролируемой улыбочкой искала их под стулом.

Я не пьяная, как это видится, а слишком развеселённая и беззаботная. Побочный эффект от смеси антидепрессантов и спиртного. Сердце скачет как бешенное, а настроение и то выше. И не исключено, что вскоре меня бы выгнали из кафе за нарушение поведения в общественном месте, но вот химия в моём организме взорвалась быстрее, чем терпение пассажиров.

Не допив пиво, и не доев орешки, я бросаюсь к ближайшему туалету, внутри которого огромная очередь. Осознавая, что не дотерплю, я выблёвываю из себя всё, что ела и пила в мусорку. Видя это убожество, дама, из выстроенного каната людей, должна идти в освободившуюся кабинку следующей, но вежливо уступает её мне, да ещё и провожает. Кивнув ей в знак благодарности, я закрываю дверь на замок и засовываю два пальца в рот, после чего меня снова выворачивает. Я провожу в кабинке не меньше чем минут десять, обозлённая на себя, на то, что я с собой делаю, и до чего это всё доводит. Я чувствую себя всё также – паршиво, депрессивно и убито, с того времени как покинула свою студию. Возможно ли, что я умерла вчера? Нет же, иначе бы как мы с профессором Кимом разговаривали по телефону, и объяснить реакцию на меня людей вокруг? Или мне всё это снится? И я сплю за барной стойкой ещё с тех пор как запила лекарство алкоголем? На препаратах же было написано предупреждение, что вследствие таких сочетаний возможны кошмары и слабая ориентация в пространстве. В таком случае, вероятно, мне стоит закрыть глаза? Сейчас, минутку, я закрою и когда открою, то проснусь. И не в текущем настоящем, а где-то там, в начале второго курса, чтобы обойти стороной тот район, где я нашла подвеску.

На счёт три.

Раз… два… три! … ??? Из уборной я выхожу проплаканная, умытая, но видом совершенно никакая. Как впоследствии месяца рабского труда, а если вклинить истину то, как впоследствии тяжкого изнасилования моей души, со скатившейся эмоциональностью до размера зёрнышка. Я сажусь вдали ото всех, увидев под окном один из самолётов, носом подъезжающий к зданию. Мой или не мой – неизвестно. Но ?птица? огромная и вот на такой – подобной, я уже сейчас готова взлететь высоко в воздух, предварительно разбив перед собой твёрдое стекло и спрыгнуть с его осколками вниз. В какой-то момент мечтания, я случайно фокусируюсь не на механической разработке, а на собственном отражении. Синяки под глазами, таблетка в руке, усталое и осунувшееся лицо, чуть-чуть исхудалое тело на почве постоянного перенапряжения и снова слёзы, навернувшиеся от соображения, что семье такой показываться нельзя. Не вот с этой потасканной наружностью, от которой ошарашатся родители, а у бабушки, и того хуже, схватит сердце. /Звук смс сообщения/ - Это мой? – задаюсь я вопросом и взглядываю на единственного соседа на сидениях напротив. Он крепко спит в сидячем положении, с опущенным подбородком. Прочитав текст сообщения, я чуть не роняю телефон.

Меня уведомили о том, что рейс задерживается на четыре часа, в связи с ухудшением погодных условий, причём таких, что дают убедиться в подтверждении фактов сразу же. Я бросаю взгляд в окно, а по всей зоне ожидания объявляют ту же самую информацию, что поступила мне.

На улице работники аэропорта, придерживая спецодежду, бегут в здание против внушительного ветра, который слышен и у нас в помещении. И я бы ещё сидела и раздумывала к добру или нет такие внезапные перемены, если бы на стекло не обрушился поток воды, поливающий его и всё то, что снаружи, как из лейки, а красочная, громадная молния не осветила вдалеке деревья. Она была чересчур редкой для обычной порчи погоды, потому я подскочила, но как льдина застыла от заигравшего рингтона телефона.

Это Ён. Как быть? Ответить или не стоит торопиться? Я же на данный момент слегка не в себе… - Кей! Ура! – выдыхает она в трубку, после того, как я немо приняла вызов. – Вероятно, я не вовремя… У тебя ведь уже должна была начаться посадка, но вдруг я бы потом не успела, а мне хотелось поболтать с тобой перед тем как ты улетишь. Да, мы не увидимся неделю, но в последние дни мы итак редко виделись, поэтому я не то, что буду скучать, я уже скучаю, Кей. Я названивала тебе, боясь, что что-то случилось, раз ты не пришла ко мне. Но вот ты ответила, значит всё в порядке, так же?.. Кей? Ты меня слышишь?.. – её голос становится взволнованней. - Кей, скажи хоть что-нибудь! Ты это или нет? Кей?! Я не игнорирую слова Соён, а с жутким испугом, набирающимся во мне, наблюдаю за тем, как левой кистью моей руки овладевает нечто чёрное, понемногу тянущееся выше и дальше, забирая ?жизнь? одной из моих конечностей, омертвляя кожу.

- Нет! – приказываю я отступить этому ужасу, но чтобы Соён не приняла это за грубый подкол, я мигом себя поправляю. – Точнее, это я, Ён… Я… - Фух, это ты. Я так распереживалась. Со вчерашнего вечера как с подожжённым динамитом за пазухой от незнания что думать, когда ты не брала трубку, да и на следующий день никакого от тебя отклика. Боялась, вдруг когда ты шла ко мне на тебя маньяки напали или серийный убийца какой! Так разнервничалась, фух… Выдохнула. А я? Когда я выдохну, а не продолжу задыхаться, созерцая непрерывающуюся сцену, в которой отдали главную роль моей левой руке? - Ён, я наберу тебе как… – я стопорюсь, потому как на меня накатило предупреждение Чимина, и теперь я не уверена, был ли смысл в том, чтобы заикаться о следующем: – Как буду в Сан-Франциско. Поскольку здесь так… - Я поняла-поняла. Ты стоишь в очереди. Вдобавок, шумно. Уговорила, подожду до завтра. Счастливого полёта! Люблю тебя! И самое главное – с твоим днём, подруга, пусть он и закончился! - Спасибо, Ён. Я тоже люблю эту девушку, свою подругу. Причём, много за что. У неё целый сейф положительных личностных качеств. И добрая и отзывчивая и позитивная и мало на что обижается. Казалось бы, это должно было произойти после того, как я ?скрылась? и не пришла к ней, но как выяснилось, волнение за мою жизнь для неё – сильнее обиды.

Ён чудесный, замечательный человек, но за что такой как она, на жизненном пути выпала я?

Ввиду трусости и боязни лишиться подруги, вместо того чтобы рассказать ей обо всём, что заглянуло в мою жизнь и отныне не выходит, я её избегаю и стараюсь не поднимать данной темы. Правда, зачем я себя в этом убеждаю? Её нельзя втягивать во всё это, в этом и есть истинная причина! Я кладу средство связи в карман, а затем стягиваю подвёрнутые рукава до самого конца.

Теперь мне следует как-то решить проблему с почернением. Я не приму то, что противостоять ему можно путём повторной встречи с Чимином. Мы же во многом не осведомлены об Олеандре, так с чего я сразу пасую?

Сперва мне бы уединиться, а для этого желательно найти самое редко посещаемое в аэропорту место или… то, в которое есть доступ одному работающему персоналу.

Ко второй идее я прихожу, когда замечаю уборщицу, выходящую из служебного туалета с уборочной тележкой, нагруженной различными чистящими средствами. Туда-то я и побрела.

Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, я скрываюсь то за одним проходящим человеком, то за другим, но уже вблизи намеченного помещения вынуждена ускориться, так как уборщица ступает за порог двери и та почти закрывается.

Однако, я проскакиваю вовремя, услышав за собой блокировку автомеханического замка. Внутри теснее, чем в обычном общественном туалете. Две кабинки, столько же раковин и одно немаленькое зеркало над ними; мусорное ведро, две автоматические сушилки для рук и сильное освещение, чётко выдающее мою личность камере, располагающейся в углу стены, подвешенной за потолок. Я накидываю капюшон и несуетливо подхожу к раковине, чтобы казаться как можно непринужденней и не вызвать подозрений у охраны из комнаты слежения. Я встаю к камере спиной, а к раковине боком, надеясь, что моих рук не будет видно ни прямо, ни через отражение в зеркале. Закатав рукава, я подставляю руку, словно испачканную в золе из каменного угля, под тёплую воду, струящуюся из крана, и начинаю всё с неё смывать. Но это так трудно, вернее невозможно. Зола прочно въелась в кожу. Выглядит так, как будто она из-под неё образовывается, со временем успев охватить область до конца локтя.

В процессе трения пальцев о поражённую руку больно не было, но становилось тревожно.

Зола распространяется дальше, а левая рука с каждым последующим прикладыванием усилий правой руки, теряет свою чувствительность. Я сгибаю её в локте, шевеля пальцами, и всё это выходит, но я практически не ощущаю, как оно действует, я верю в происходящее исключительно потому, что воочию вижу. В дальнейшем обстоятельства усложняются. За спиной раздаётся электрический взрыв, на который я реагирую, подскочив и развернувшись.

Камеру обесточили, лампочки непоследовательно замелькали, создавая этим, то тьму, то обычный свет, и меньше чем через минуту вконец погасли. Это всё настораживает, возбуждает панику и под этим давлением я, схватившись за мертвеющую руку, начинаю передвигаться к середине помещения, переставляя вдоль стены одну ногу за другой, чтобы едва нащупав порог, смело пойти вперёд на выход.

Ещё не успев привыкнуть к темноте, я слухом улавливаю звук чей-то обуви, которой, судя по всему, ступают ко мне. И это явно не человек, потому как при электричестве, которое принудительно отключили, вошедшего, можно было бы безошибочно раскрыть, ведь он бы открыл входную дверь, запустив за собой внешний свет. Но в текущих обстоятельствах, это был он – холодный, мёртвый, бесчувственный и эгоистичный убийца Пак Чимин.

Когда освещение возобновляется, и электрический замок звучно заявляет о том, что вновь работает, брюнет уже стоит передо мной. Он молчит, даже взглядом. От него не исходит этого самовосхваляющего ?я же говорил тебе, а ты не верила?. Чимин не излучает ни грамма чувств, не тяготит своей сокрушающей силой. Пусть туман и бродит вокруг нас как его ручная и голодная чёрная пантера, но я сосредоточена не на ней, а на его руках.

Поначалу показалось, что Чимин был в водолазке, но когда я пригляделась, то увидела, что это рубашка, заправленная в брюки, а вся та чернота на его руках – такое же негативно отразившееся на Чимине явление, что и у меня, в связи с пренебрежением правилами, в которые я уже относительно верю. - Всё из-за тебя…– я виню Чимина далеко не за омертвление кожи, а за то, что он когда-то завязал драку с мужем своей подруги детства и умер. Именно по этой причине я страдаю. Не ненавижу, но не понимаю к этому всему своей причастности. – Это всё из-за тебя… Выдернув из кармана паспорт, с вложенным в него билетом, я кидаю его в парня. Это было сделано не с пылу, с жару, скорее с недовольством, что я полно чего от него натерпелась, и такой мелочью всё равно ему не наврежу, но так показательно изъявлю то, что он во мне вызывает. Я многого не ожидала, возможно, очередное применение силы – мистической или физической, или пару защитных слов, относительно собственной личности от Чимина, но в отличие от этого он без колебаний лишь откидывает от себя предмет, летящий в него, юрким потоком воздуха. Мы оба опускаем взгляд вниз, на упавшие вещи. Я не заинтересована в том, на что из этого смотрит Чимин, потому как с необозримым унынием рассматриваю билет, вывалившийся из раскрытого паспорта. Теперь это обыкновенная, ненужная бумажка, по сравнению с которой, туалетная будет и то пригодней, а всё потому, что я никуда не полечу.

Параллельно наблюдая за тем, как чернота на коже спала до серого цвета, и чувствительность в моей руке возобновилась, приходится поверить во всё от чего предостерегал Чимин и вследствие этого остаться в Корее. Ведь уговаривать его поехать вместе со мной – безумно, а заставлять – катастрофический нонсенс. Две слезы по очереди скатываются по моим щекам, которые я недавно очистила от предыдущих слёз. И по этому сигналу, то есть убывающему моральному духу из организма, я лезу в сумочку за успокоительным. - Эй, – пониженным голосом возмущаюсь я, когда Чимин выхватил у меня успокоительное. - Это тебе не витаминки, – неподатливо высказывается он, убеждённый, что это новая, однако уже, полупустая упаковка. Сдавив её, Чимин прибегает к загробной энергии, сосредотачивая в ладони маленькие разряды молнии, которые впоследствии претворяют упаковку в изгарь. Вслед за этим он поворачивает кулак пальцами вниз и, разжав их, выпускает получившуюся рассыпчатую массу. Видя всё это, я серьёзней расстраиваюсь. Не в связи с тем, что у меня отняли ?витаминки?, а в связи с тем, что Чимин поступил правильно. Понятия не имею, когда бы я сама решилась на подобный шаг. Как-то раз я, конечно, отказалась от ?витаминок?, но только из-за Тэхёна. А в эту пору я не то чтобы не видела причины отказаться, я не видела чего-то того, чтобы успокоило меня во сто крат лучше, чем они. И это не оправдание, видимо, я к ним уже привыкла. - Не трогай. Чимин, не трогай! – подвижно, совсем нервно и почти задыхаясь, отпираюсь я от руки Чимина, которая пытается коснуться до моего плеча. Но дальше Чимин поступает хитрее.

Я, разбираясь с его правой, назойливой рукой, не замечаю как левой рукой он ловко и основательно обхватил меня за спину и придвинул к себе. - Закрой глаза. Не думай обо мне. Чимин заводит мне за спину и вторую руку, упёрто не выпуская из своего захвата, в котором я настырно дёргаюсь. - Представь вместо меня того, с кем желаешь прямо сейчас оказаться и расслабься. Сделай это, а то, продолжая в таком духе, активируешь Олеандр. Но вопреки Чимину я с ним борюсь и одновременно плачу, никого не представляя, ощущая возле себя чужого и его чернее тёмного туман, окутавший нас как сфера.

Освещение не выключено, дверной замок всё ещё работает. Это всё темнота, созданная Чимином, которая критически плотная и мешает что-либо разглядеть. - Давай, Кей. Кто-то тёплый, не причинивший боли у тебя должен быть на уме. Твой защитник, твой щит и заступник. Самый близкий твоему сердцу человек. Чимин сжимает меня крепче и это странно, но по его ощутимым мышцам и описанию я тотчас вспоминаю папу. Как мы играли в детстве, строили пасочки, катались со снежных горок. Как он всегда сажал меня возле себя за обеденным столом, разъясняя это тем, что его принцесса обязана сидеть рядом, а где-то сбоку остальные друзья-мальчики.

Папа заботлив, как бы то ни было вступается за меня, если я и не права, а потом наедине объясняет, что так поступать нельзя было. Он тот, кто вместо пластыря прикладывает к моим ранам подорожник и тот, кто чаще всех остаётся со мной дома, когда меня одолевает сильная простуда. Он тот, кто исцеляет мои шрамы. Мой папа… В течение длительного времени, постояв без сопротивлений, я действительно расслабилась, наверно, лучше, чем от таблеток. Мне было уютно и безопасно. Крепкие руки и воображение сработали на ура.

Мне легчает. И хоть поглаживание Чимина где-то у затылка отличается от папиного, тем что оно вынужденное, но оно также нежное и старающееся угодить.

Однако среди этого умиротворённого возникает и то, что скальпелем проходится по моему сердцу – Пак Чимина голос и его острые слова, как лезвия: - С прошедшим днём рождения.