Судный день (1/1)

Бегония вышла из машины, едва справляясь с дрожью в коленях. Он вспомнил, он все вспомнил. Она не могла заглушить этого эха, бившегося в ее голове, вместе с неровными ударами сердца. Врач был уклончив, но она знала, что вспомнил. Она замедлила шаг от нервно-торопливого, до почти что прогулочного. Без каблуков и в джинсах было удобно, но ее тело чувствовало себя плохо. И к тому же хотело курить. Она на автомате стрельнула сигарету у курившего на выходе медперсонала. Сделав две глубокие затяжки, она мгновенно ощутила, как повело голову. Бегония Аристеги не курила восемнадцать лет. И лучше бы не делала этого сейчас. Вопреки ожиданиям, сигарета не успокоила, а напротив, усилила чувство подавленности и тревоги. Он все вспомнил, но хотел ее видеть… Зачем? Чтобы посмотреть ей в глаза. ?Мама, почему ты мне все не рассказала? Как ты могла скрывать от меня… такое?!? Мама. Бегония затушила окурок о край урны, медленно выпустив изо рта последний дымок. Чувствовала ли она себя его матерью? Чувствовала. Вопреки всему. Он остался ее сыном, причем все еще самым любимым. А он? Что сейчас чувствовал он? Она не могла себе этого представить, ведь она не была сыном, изнасиловавшим собственную мать и узнавшим об этом спустя шесть лет. Внезапно узнавшим. ?Я сделала это, чтобы не потерять тебя...??Ты меня потеряла!? Она знала, как он себя поведет. Она знала его слишком хорошо. Но пусть лучше ненавидит ее, она это перенесет, как и многое на своем веку, а не себя. Она не должна допустить, чтобы чувство вины убило его. Но разве от нее что-то зависело. - К Ёну Аристеги, - Бегония не заметила, как дошла до поста медсестры. Не заметила, как облокотилась о стойку, не заметила, как расписалась в карточке посещений, принятых в психиатрических отделениях. Не заметила насмешливо-неодобрительного взгляда хорошенькой медсестрички. ?Явилась наконец, хренова мамаша!?- Двенадцатая палата, - Рита протянула руку, указывая в самый конец коридора. - Спасибо, - Бегония кивнула, слыша свой голос будто бы издалека. Она медленно шла по коридору, чувствуя привычную дурноту. Только этого не хватало. Если приступы возобновятся снова, она не выдержит. Этого уже точно. Она не сможет оттолкнуть его снова. Если, конечно, он не захочет уйти сам, и уже навсегда. От этой мысли ей стало еще хуже. Она немного постояла перед дверью, собираясь с духом, прежде чем взяться за ручку. В палате было светло и уютно. На лице Бегонии мелькнуло приятное удивление. Вип не вип, а ожидала она совершенно другого. Психиатрия всегда пугала ее своей мрачной уединенностью. Фатальной безвыходностью. По ее мнению, это было не обычное больничное отделение, на деле оказавшееся самым что ни на есть обычным. - Привет, мама, - Ён, все это время пристально наблюдавший за ней, поднялся навстречу. - Привет, - тихо проговорила она, плотнее прижимая к себе сумку, словно она могла защитить ее от взгляда сына. Впрочем, взгляда вполне обычного. Он медленно подошел к ней и обнял. Долго, крепко и тепло. Он выглядел дружелюбно, но она почувствовала, насколько он напряжен. Каждый сантиметр его исхудавшего тела казался ей стальным, а объятия железными. Он все вспомнил. Последние сомнения на сей счет благополучно оставили ее. - Как ты? – она мягко отстранилась и отошла на шаг назад, будто бы желая оглядеть его с ног до головы. На самом деле ей хотелось не только этого. Ей хотелось поскорее разорвать физический контакт, от которого ее бросило в неприятную дрожь. За всю жизнь Ён обнимал ее бессчетное количество раз, но так никогда. Он словно проверял, выдержит ли она. Он зол. На нее. - Нормально, - он по-простому пожал плечами, - ну, если не считать того, что происходит в моей голове, - он косо улыбнулся, слегка задержав на ней взгляд. Джинсы, балетки, кофта с высоким горлом вместо привычной косынки, неприметный мохеровый пиджак. Даже волосы лежали по-другому. Она не укладывалась сегодня. Ёну захотелось ударить ее. Она знала, что он вспомнил, и сделала все, чтобы выглядеть не так, как в ту проклятую ночь. Сколько же лжи. А что она могла? Чего он хотел от нее? Она скрыла правду, чтобы не уничтожить их обоих. Она отталкивала его все это время, потому что он был ей противен. Господи, как же, наверное, он был противен… Он поспешно сглотнул привычно подступающую горечь. Кретин. Виноват только ты! Как у тебя хватает совести в чем-то обвинять ее? Она сделала для тебя все, понимаешь… все! ?Проблема в том, что у меня нет совести. Я уже родился дерьмом?. - Врач говорил с нами по этому поводу, - грудной голос матери прервал его невеселые раздумья. - С вами? – спросил Ён, прекрасно понимая, что речь идет о его дяде. ?Домой тебя привез Айтор. Он знает, скажи, он знает?! Тогда почему я не в тюрьме? Почему я еще жив?.. Потому что ты просила…? - Со мной и Айтором, - подтвердила его мысль Бегония. – Он сказал, что ты винишь себя в каком-то, - она замешкалась, - преступлении. ?В каком-то?!?- Ты курила? – вдруг спросил Ён, принюхиваясь к ее волосам. – Садись, - он указал ей на стул, только заметив, что они стоят посередь палаты, как два идиота. - Да, - удивленно произнесла она, когда он уселся напротив и всем телом подался вперед, заставив ее отпрянуть назад. - Зачем? – мягко спросил он, беря ее худые руки в свои. - Я нервничала, - честно призналась она. - Почему? Я ведь не в тюрьме, - Ён криво усмехнулся, поглаживая ее ледяные пальцы. – Хотя должен быть именно там. - Почему ты так говоришь? – она была белее его больничных простыней. Он внимательно посмотрел на нее. Черные глаза нехорошо заблестели. - Ты помнишь, я говорил, что мне кажется, что мы расстались с Анне хреновей, чем отсняли камеры на причале и около ресторана? Она нетвердо кивнула ему. - Так вот… это действительно так. Я изнасиловал ее напоследок, - его полуулыбка стала злой и жестокой. Бегония тяжело вздохнула, с болью глядя на то, как искалечен ее ребенок. Кто сделал его таким? Чья это была вина? Ее… его отца? У них ведь была самая обычная семья, и они старались дать своим детям все, на что были способны. Любовь, заботу, понимание. - Но это была не она, - тем временем продолжал Ён. - Как это? – как можно искреннее спросила Бегония, чувствуя, как он сильнее сжимает ее руки в своих. - Мне казалось, что это была она. Я был пьян и под таблетками. Ты помнишь эту историю не хуже меня, не так ли? - Так. Когда Сальвадор давал врачу денег, мы читали заключение, - холодно отозвалась она, наконец забирая у него руки. Время было выходить на чистоту, но она не могла. Не могла. – Ён, тебе в таком состоянии могло показаться все, что угодно, - без особой надежды произнесла она. Он лишь нервно повел плечами, резко откидываясь на спинку стула. - Мне иногда кажется, - неожиданно начал он, потирая переносицу под очками, - что во мне живут два совершенно разных человека. И один из них очень опасен. Бегония напряженно следила за выражением его осунувшегося лица. Сейчас оно казалось уставшим и виноватым. - И пока он что-то делает, он полностью берет контроль над вторым, - Ён мрачно посмотрел на нее. - Кажется, это называется раздвоением личности, сынок, - бесцветно проговорила Бегония. - Это называется шизофренией, мама, - он порывисто поднялся с места. – Ты когда-нибудь боялась меня??До той ночи?? - Да, - она печально подняла на него влажные глаза. - И поэтому ты всегда старалась беречь меня от самого себя? Она снова кивнула. - А когда тебе это не удалось, ты оставила меня?! – на его лице появилась та самая ничем неприкрытая ярость. – Что ты думала обо мне все эти долгие шесть лет?! – он навис над ней, словно тот самый зловещий утес, с которого не так давно спрыгнул его отец. – Скажи мне, тебе все еще противно, когда я к тебе прикасаюсь?!- Ён… - она жалобно посмотрела на него, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Этого не должно было случиться! Почему… почему именно с ними? Безумие. Какой такой грех она совершила за свою вполне себе умеренную жизнь, чтобы получить подобное?- Я всегда любил тебя за честность, - вдруг тихо произнес он, давя в себе желание упасть ей в ноги и плакать… плакать, пока хватит слез. А их хватило бы надолго. На целые века отчаянных стенаний и ужасающих воплей. Он не мог больше выдерживать ее взгляд. Она смотрела на него, как тогда, когда умоляла его остановиться. И он узнал этот голос, он узнал ее лицо. Лгать себе было бессмысленно. Бесполезно. Что будет, если он скажет ей об этом прямо сейчас? Останется ли прежней ее любовь и то самопожертвование, с которым она несла весь этот груз одна… все эти годы? Что тогда он прочитает в ее глазах? Ненависть? Презрение? Наказать себя так было бы самым лучшим вариантом. Страшнее любого людского суда. Он не сможет жить, если она возненавидит его. Но он был слаб… он был слишком слаб и ничтожен для этого. - Я хочу пройтись, - примирительно проговорил он, будучи не в силах находиться с ней в замкнутом помещении. Стены готовы были раздавить их обоих. – Мне нужно подышать воздухом.