Часть 24. (2/2)
И разводит в стороны крепкие ноги, вышибая из Горчакова весь воздух за раз. Он перед ним не князь сейчас, не светлейший. Он просто Сашка — такой же мальчишка, как он. Он ошалелый и безумно влюбленный. Он трясется, как осиновый лист. От предвкушения, желания, тревоги.
Теплой ладонью ведет по бедру. А Ваня на подушки откидывается, накрепко жмурясь. Ваня… он чувствует, доверяет ему. Скользким пальцем нажмет на отверстие… Пущин вздрогнет… и подастся вперед. Мышцы тугие пред ним разойдутся, пропуская внутрь палец… второй. Погладит его изнутри, раздвигая нежные стенки.
— Саша…
— Ванечка… больно?
— Саш… Горчаков, давай, уже все…
Склонится к полу, наливая в ладонь больше масла. Втирает в себя. Этого хватит с лихвой? Этодолжно ведь помочь? И Ване больно не будет? И страшно?.. А Ваня смотрит меж тем такими шальными глазами. Такой раскрытый перед ним. Почти не дышит. Смотрит и ждет.
Князь… вот такой, он безумно красивый... нависает над ним, и губы шепчут беззвучно признания. Он сейчас затмевает собою весь мир. Ваня выдыхает сквозь зубы со свистом. "Чего? Чего же ты ждешь? Я вот — пред тобой, готовый. Я сделаю все для тебя".У князя на виске колотится венка.
— Горчаков, я тебя покалечу, — сипит сквозь сжатые зубы, потому что Саша замер и медлит. Саша просто глаз не может от него оторвать. Саша готов ему, как божеству, поклоняться. Саша, кажется, оду читает вот сей же час про себя.
Ваня лупит его пяткой куда-то в бедро, психует, заметив промедление, заподозрив в сомнениях:— Передумал? Не хочешь? Ты так и скажи, перестань изводить.— Дурак. Дурак мой любимый, — и губами к губам припадает, пьет шипение это, недовольство, забирает в себя. Поцелуями, всхлипами, воем. Ласкает и нежит, выпивает всю обиду до капли. И пальцами снова ниже — туда, чтобы хоть немного подготовить к вторжению.
— Чего ты ждешь, Горчаков?— Что ты мне признаешься тоже…
Кусает себя за язык, да поздно уже. Не так он хотел — не просить, а услышать. Что тоже нужен и, возможно, любим, что и и ему, и Ивану, не хватает дыхания. Что он не один кругом идиот. Помешался.
— А ты сомневаешься что ли? Балбес… — так тихо, так прозрачно, с таким изумлением хохочет. И Саша отпускает себя, как будто разом кто-то смыл его страх, забрал остатки сомнений. Он плавно двигает бедрами, входит. Медленно, осторожно — за выдохом вдох. Хотя хочется дернуть на себя и войти до упора, нанизать, присвоить, оставить себе. Ваня под ним замирает и только ртом воздух хватает. Глаза его жгут — что угли. И капельки пота над верхней губой и на лбу, текут по виску и пропадают в каштановой пряди. Жмурится.
Больно. Все же больно тебе. Саша кусает губу и тянет обратно.
— Нет… — хрипло, почти что навзрыд, — хорошо. Если остановишься... убью тебя, Сашка.
Взгляд терпкий, как дуба кора, а еще от боли соловый. Или это все от того, что впервые так близко и тесно. Александр зубы сожмет, и вперед — до конца. Его разрывает на мириады составляющих клеток. Ему никогда еще так… Не эйфория, не восторг — ничего. Ничего, что люди могли описать бы словами. Так жарко, тесно, так горячо. Так, господибожевсевышний… гармонично ли? идеально?"Не знаю, право, как бы мог описать и зачем?.."Он войдет до конца и чуть подастся назад. И еще раз — осторожно, на пробу. Ваня тут же снова на него зашипит, как котенок испуганный, что ютится в кладовке.
— Вот сейчас я уйду, и тогда… — сам коленями сжимает и держит так плотно. Уйдет он, дурилка, а то ж…
Затыкает на середине фразы губами и вперед — в него и обратно, скорей, подхватив под крепкие бедра. Снова и вновь, не помня себя, не боясь ошибиться или сделать как-нибудь больно. У него мыслей нет, остается лишь чистый восторг. И его тоже нет, только Ваня — под ним. Обнаженно-прекрасный, почти что распятый. Только Ваня и румянец у него на щеках. И в глазах безумие… лихорадка. Только Ваня… открытый… боже…
Влюбленный? Как можно? Возможно, что тоже?
— Мой Ваня.
Внутрь, глубже, в него, скорей и скорей. Целуя пунцовые губы, кусая за плечи и оставляя метки везде. "Только мой", — рычит и толкается, долбится даже, сжимает ладонью изнывающую твердую плоть. Такую скользкую, будто тоже обмазана маслом. Ваня навстречу дернется и заскулит, Ваня бедрами дернет, насаживаясь до упора и изгибаясь, как тот самый гимнаст… И как ты умеешь... такой?— Ваня… Ванечка… Ваня… — он выплескивается в него вязко, долго. Со стоном. Затихает, чувствуя, как дрожит Пущин под ним, как стало мокро и жарко в ладони, как липнут пальцы, и семя тут же стремительно стынет. Целует его, чуть приподнимая и укладывая прямо на грудь, накрывая двоих одеялом, губами наощупь тычется куда-то в мокрый-мокрый висок. Не замечая, как тесно, как липко. Не выходя из него, потому что так хорошо. Так, как надо. Потому что всегда должны — только вместе. Потому что один без другого — ничто…
— Саш? — тихо-тихо, измождено и сонно, из этой ночи уже выпадая, обвивая руками-ногами его. Чтобы здесь с ним остался, чтобы и не думал сбегать, благородная светлость.
— Просто отдохни, хорошо? Я с тобой. Мы сейчас чуть-чуть полежим…И пусть утро уже никогда не наступит.