VII (1/1)

Мирон быстро втягивается в общий быт. Он, не имея никакого опыта в должном уходе за собой, включающем стирку, готовку, уборку и прочее, быстро учится. Больше всего заинтересованный в приготовлении пищи, он в конце концов берёт на себя эту обязанность полностью, наблюдая сначала за тем, как с этим делом справляется Дима, а затем, выпросив у беса пару книг на поварскую тему, досконально их изучив, вовсе перестаёт нуждаться в советах и помощи, обращаясь лишь для того, чтобы Рома достал ему те или иные продукты.Пары недель хватает, чтобы король начал активные действия по поиску беглого сынка, обнаружил старую квартиру, куда до этого Мирона забирали, и на центральной площади со всей бессмысленной злобой показательно сжёг найденный там портрет. Пара недель уходит на то, чтобы отношения у троицы бунтовщиков более-менее наладились, поутихло напряжение, завелась даже привычка втроём по вечерам собираться, чтобы поговорить о чем-то или даже ни о чём вовсе. Пары недель хватает, чтобы Дима, наконец, понял интерес Ромы к принцессе, сам притерся в достаточной мере, чтобы начать замечать себя временами бездумно наблюдающим за Мироном, выполняющим обычные бытовые дела.Рома утром уходит куда-то. Он теперь часто куда-то таскается, отговариваясь размытыми пояснениями о всеобщем благе и путях отступления. Дима предпочитает не влезать, надеясь, что дела демона и правда важны, не окажутся просто поиском нового места для новой жизни на момент, когда король все же найдёт их троицу и казнит к чертям, верша правосудие. В том, что Рому казнь не страшит, Хинтер уверен, как уверен и в том, что тот уж точно не пропадёт, лишившись хозяина и довеска в виде принцессы. Ну, возможно, погрустит о последнем. Всё же к Мирону Рома словно бы испытывает вполне тёплые чувства.Дима и сам уходит рано, но ему просто до центра дойти нужно, чтобы там, переходя грань наглости, ободрать городскую клумбу с единственными цветущими в промозглую осень цветами. Эти ромашки мелкие с нежно сиреневыми лепестками и жёлтой сердцевиной Рома мог бы играючи достать из воздуха, но Хинтеру не хочется, чтобы бес знал что-то, что ему не положено, хочется что-то из себя представлять, самому достать необходимое, сделать.Мирон обнаруживается в гостиной неожиданно бодрым. Он снова не заправляет в брюки эту тонкую рубашку-апаш, с аккуратным и явно дорогим кружевом по краю манжет и воротнику, не носит поверх ни жилета, ничего того, что могло бы сковывать движения. Не любит все проявления неволи, хочет быть этой гордой и свободной птицей, будто бы не запертой снова из-за преследований, просто в иных стенах, а по собственной воле живущей тут. Читает и болтает ногами, сидя на диванчике, не сразу замечая Хинтера, а тот, честно признаться, не сразу обнаруживает себя, тратя несколько долгих минут на наблюдение за принцессой ?в естественной среде?. Прокашливается, заставляя Фёдорова дернуться от неожиданности, с сожалением прослеживает, как он, Мирон, откладывает книгу, торопливо одергивая сорочку, садясь ровно. Вечно держится так, словно на светском приёме и это смешно, но, вместе с тем, грустно. Парень будто не умеет отпускать себя вовсе, не умеет в должной мере доверяться кому-то.— Это у тебя что там? — Мирон первым говорить начинает, когда пауза слишком уж сильно затягивается, становясь напряжённой, а Дима даже не сразу понимает, о чём речь, но, опустив голову, вспоминает о цветах, приободряется, шагает поближе.— Это ромашки тебе, — сообщает гордо, ощущая себя почти героем за этот букетик сиреневый, тут же оказывается награждён заалевшими у Мирона щеками, недоуменным и смущённым взглядом. — Надо, наверное, куда-то поставить. Держи?Мирон с дивана поднимается поспешно, чуть неловко, но уверенно из пальцев Диминых выуживает растения, утыкается в них на пару мгновений лицом, вдыхает глубоко и отстраняется таким довольным, что Хинтеру, знающему, что пахнут эти цветы только лишь травой и свежестью, чудится, что аромат у них стал вдруг, как у самых лучших роз.— Это не ромашки, а астры, — Мирон без промедлений поправляет, но Дима и не думает на это оскорбляться, он уже знает, что это не насмешка и не попытка показаться лучше, принцесса просто любит делиться знаниями, коих имеет богатый запас, а Мирон продолжает негромко, задумчиво лепестки тонкие трогая кончиками пальцев. — ?Marie Ballard?, кажется. Красивые, правда. Спасибо, Дим.Вазы, конечно, не обнаруживается. Рома мог бы с этим помочь, но к чёрту Рому. Хинтер стебли цветов обрезает собственноручно покороче, ставит в стакан, наливает воду сам и так собой гордится, слов нет. Мирон улыбается и выглядит абсолютно очаровательным, тащит букет на подоконник, снова трогает цветы осторожно, украдкой словно бы. А через стекло солнце яркое-яркое и у Фёдорова уши просвечиваются, он всё на Диму оглядывается, будто спрашивая, видит ли он, что принцессе так радостно.— У тебя всё лицо в пыльце, — Хинтер ладонями обхватывает это самое лицо чужое, не успевая подумать над тем, насколько ситуация неуместная, большими пальцами утирает желтоватую ?пудру? с щёк Мирона, с крыльев носа и с самого его кончика, с бровей и с ресниц даже, Мирон весь в пыльце, словно и сам — большой экзотический цветок.Мирон же замирает, он напряженный всегда, но сейчас словно бы как-то иначе, словно не подставы ждёт, а просто не знает, как поступить. У него всё лицо желтое, Диме бы его отправить умываться, посмеявшись со всей этой ситуации.— В честь чего цветы? — Фёдоров снова говорит первым, спрашивает осторожно, пытливо в глаза вглядывается Диме, а тот себе отвечать стремятся, но трусом быть не хочет, сопит, собирается с духом.— Чтобы приятно сделать. Нравишься, — и речь внезапно такая неразвернутая и скупая, что стыдно даже, Хинтер руки от щёк чужих убирает, даже за спину прячет, но не отходит никуда, стоит на том же месте, дожидаясь реакции.Фёдоров с этого почему-то не расслабляется. Ведёт плечами, выпрямляясь, сам руками лицо утирает, то ли и правда стараясь привести себя в порядок, то ли выгадывая лишние минуты на раздумья для ответа.— Вы меня забрали зачем? — интересуется, скрещивания в итоге руки на груди. — Ну, то есть, мне вчера Рома на этом же месте о симпатии втирал. Сказал, нос вздернул, гордый, обсуждать ничего не захотел. Может хоть с тобой поговорим.Мирон на препода похож. Он весь такой собранный, рассудительный, словно бы пытается допытаться у гимназиста причину невыученных уроков или слишком глупых ошибок в контрольной работе. И откуда в нем только это поведение в подобные моменты?— Вы меня забрали зачем? — между тем повторяет настойчиво, так и не дождавшись ответа, и, с внезапной едкой насмешкой уточняет, — если просто решили на двоих разложить, то прогадали. Не собираюсь быть просто…Хинтер договорить не даёт, поспешно рот принцессе ладонью закрывает, и тот, мотнув головой, отстраняется, конечно, но договаривать не спешит, дышит только шумно, очевидно не собираясь отступать. Значит отвечать всё же придётся и эта вынужденность тяготит даже больше, чем то, что сраный всемогущий бес успел с признанием раньше. Не то чтобы Дима не догадывался, что к Мирону прикипели оба, но, обнажая чувства вторым, он находится в откровенно невыгодном положении. Ведь о сам то совсем даже и не всемогущий бес.— Никто не планирует тебя к чему-то принуждать, — сообщает, говоря и за себя, и за Рому, от чего-то уверенный в том, что демон тоже не позволил бы себе подобного, — тебя вообще ни к чему не обязывают эти признания, просто, ну, мы же все договорились быть друг с другом честными.Мирон плечами передёргивает своими худыми, нос вздергивает, а Дима почти слышит, как захлопываются эти чёртовы створки ракушки, в которой Фёдоров снова прячется, ощущая себя не в своей тарелке. Тот к цветам оборачивается на пару секунд, проверяя будто, на месте ли этот букет внезапный и, как, похоже, вышло, неуместный совершенно. Хинтер успевает окончательно духом пасть, предполагая искренне, что ситуация всё же безвыходная, но оборачивается принцесса внезапно приободрённой, даже брови больше не сведены напряжённо, расслаблены губы, а не сжаты в линию напряженную, строгую.— Мне очень сильно хочется с тобой быть честным, — признаётся и надеется на этом всё же замять тему до лучших времён, но у Мирона, Хинтеру так кажется, глаза светятся, он, до этого напряженный и недоверчивый, будто только что вспомнил все сказки о любви, что ему мамка в детстве рассказывала или что он сам читал, во второй вариант как-то верится легче, учитывая то, что постепенно от принцессы его ?спасители? узнают о королевской семье.— Думаю, знаешь, — если бы у Мирона были очки, он бы их сейчас явно глубокомысленно поправил, Диме этот жест прям хочется увидеть, настолько это сейчас было бы органично, — мне ни один из вас не нравится так, как нужно. Потому что я к вам одинаково отношусь, мне одинаково приятны оба признания, я в равной мере рад, что ни один из вас не ищет корысти в этом, если ты, конечно, не лжёшь, — он рассуждает, брови свои русые сводит, чуть оттягивает один из рукавов своих явно неосознанно. — Это значит, что я ничего не чувствую к вам обоим? Или… Если с другой стороны, то и к тебе, и к нему что-то одновременно? Нет, я же не… шлюха, — затихает совсем, последнее слово шепчет почти, а шепот этот полон ужаса. Он сам себя оскорбляет и сам же оскорбляется, аж уши вспыхивают, а Хинтер тоже задумывается, но больше над тем, как вообще в этой ситуации вести себя следует, чтобы ответом не задеть, а подтолкнуть к верному решению, направить к себе и от Ромы.— Может дело в том, просто, что мы находимся на одном уровне? Одинаковое количество общения, одинаковое количество любых прикосновений. Всё одинаковое, — предполагает осторожно, вроде и не намёк вовсе, но умный Мирон должен уловить, Дима не сомневается.Зря не сомневается, потому что принцесса лишь плечами на это пожимает и смотрит выжидающе, с надеждой непонятной, видимо, предположив, что Хинтер скажет всё же что-то ещё по существу.— Я говорю, — Дима неотвратимостью объяснять свою мысль немного растерян, но очень старается казаться достаточно самоуверенным, чтобы Мирон наверняка согласился хотя бы попробовать, — надо увеличить с кем-то из нас двоих количество контактов. — он с ноги на ногу переступает и резковато заканчивает. — Собираюсь тебя поцеловать прямо сейчас.Кажется, парень не отшатывается лишь потому, что не успевает уложить чужие слова в своей голове. Хинтер ему достаточно времени не даёт, шагает навстречу, тянет к себе, уложив руки на плечи непривычно прохладные в сравнении с самим обычно горячим Димой.Он даже не целует, в общепринятом понимании это нельзя так назвать, он просто прижимается своими губами к внезапно мягким и пухлым — принцессы. Сам Мирон в грудь Димину упирается руками сразу же, но не отталкивает, глаза свои только таращит удивленно, делая ситуацию ещё более неловкой.— Это неприемлемо, — сообщает как-то неуверенно, стоит Диме отстраниться, но не отступает, а сам Хинтер, принимая это за согласие продолжить эксперимент по увеличению взаимодействия, коротко советует глаза закрыть и снова с поцелуем прижимается.На этот раз и сам глаза закрывает, хочет дать пример принцессе. А ещё, честно, позволяет себе чуть больше: языком по губам этим чужим проходится, лизнув снизу вверх, а потом нижнюю своими слегка сжимает. Прижимается несколько раз, не напрягает губы и следит, чтобы Мирон расслаблен был, чтобы ничем не выдавал тревоги от происходящего.Отстранится всё же приходится: в любом случае, нужно узнать о том, как на всё это смотрит принцесса. Принцесса, как оказывается, никак не смотрит, так и стоит с закрытыми глазами, только веки подрагивают слегка, от чего по щекам раскрасневшимся движутся тени от ресниц. Красивый.— Первый поцелуй, — у Мирона голос мягкий, бархатный, он таким голосом пару раз вслух вечерами книги читал, позволяя слушать, — первый, Дима. Если я для вас шутка, я вас придушу. Обоих. И тебя, и Рому. Ночью.— Для меня — не шутка, — Дима поклялся бы, положив одну руку на сердце, а другую — на библию, только вот сердце колотится где-то в животе, разгоняя несносных бабочек, а библии у них нет: бес, беглая (украденная) принцесса и безбожник, зачем им троим книга Божья.— Допустим,— Мирон глаза, наконец, открывает, двумя руками пару раз затылок свой потирает, будто волосы норовя взъерошить, но там пока всего с пару сантиметров отросло, — это было неплохо. Не сказать, что я в восторге и теперь постоянно хочу целоваться. В книгах это очевиднейшим образом преувеличивают.Хинтеру смешно. Он даже фыркает тихо-тихо себе под нос, надеясь, что собеседник не услышит и не оскорбится этим. С книгами сравнивает, конечно, с чем ещё сравнивать, проведя большую часть жизни взаперти, но всё равно от чего-то это кажется совершенно нелепо очаровательным.— Надо просто втянуться в процесс, — поясняет, а у Мирона щеки, кажется, ещё ярче горят от обсуждения, но и глаза веселые, есть в нём какая-то совершенно восхитительная бесноватость. — Пойдём сядем? Расскажу.Расскажет и покажет, а сейчас, протянув руку, ждёт, пока Мирон рукава длинные, пышные, с узкими манжетами по размеру запястий-косточек, поднимет повыше, подкатывая до локтя, нещадно сминая ткань, а затем за эту руку протянутую уцепится своей, позволяя увлечь себя на диван, где книга ещё лежит, оставленная принцессой с возвращения Димы домой.— Читал, что есть поцелуи ?с языком?. Сразу говорю, что для меня это даже звучит слюняво и довольно мерзко, — делится, усевшись на подушки, подогнув под себя одну ногу, одернув свободную рубашку у низа. Дима думает, что тот хотя мог бы и не наряжаться вовсе, Рома пару раз предлагал какой-нибудь домашний вариант одежды организовать. Халат какой-нибудь, например. Но нет, манеры…— Есть что-то, про что ты вообще не читал? — Дима спрашивает не ради ответа, это как-то само собой срывается, но по излишне горделиво вздёрнутому чужому носу и насмешливо поднятым бровям ясно становится сразу, что, нет, Мирон читал обо всех аспектах жизни, — ужас. Столько теории и никакой практики. И для чего? Просто чтобы подсунуть в ближайшем будущем тебя, как инкубаторского, под кого-нибудь? И зачем? Просто, чтобы избавиться от тебя? Чтобы не ударить в грязь лицом, что единственный королевский сыночек сбежал с простым человеком?— Ну, в идеале, это всё не должно было происходить так. Должен был быть взаимовыгодный межгосударственный договор, — Мирон плечами дергает в неопределённом жесте, пожимает кратко, — это негуманно в отношении меня и теоретического партнера, но, пожалуй, смысл всё же есть. Если хорошо задуматься.— Это дерьмо, — Хинтеру и задумываться не надо, он не любит двойственность в вопросах, тем более — в вопросах, где на кон ставятся разом личное и общественное, не понимает и понимать не спешит, он в таком здраво эгоистичен. — Ты сейчас сам скажи, что, хотел бы вернуться?Мирон голову опускает, мотает ей как-то понуро, но явно отрицательно. Не хотел бы, конечно, а кто бы хотел.— Ладно, иди сюда, давай лучше поцелую ещё, ничего же плохого в этом нет, верно? — он ближе подаётся, сам не знает, зачем задаёт уточняющий вопрос, просто от чего-то чуть совестно, будто действиями своими друга обманывает, если, конечно, может беса таковым считать, — ну?И отшатывается, метнувшись на противоположный край дивана, боковым зрением замечая, как этот самый бес в окно влетает. Перекидывается, выглядит довольным неприлично.— Я нашёл ополчение. Настоящее ополчение против твоих родителей! — восклицает с искренним восторгом, Роме явно по душе весь этот движ с государственным переворотом, окидывает взглядом тех, к кому обращается и интересуется нейтрально, вроде как — между делом. — Вы чего по углам сидите? Поссорились?Дима на Мирона смотрит, а тот тоже в угол отскочил: всё ещё раскрасневшийся, растрёпанный.— Не ссорились. Дима вон даже цветы подарил. Что там про ополчение?.. — совершенно будничным тоном отзывается тот тем временем со своего места, с напускным спокойствием локтями в подлокотник упирается, в которому прижался спиной, ноги вытягивает, чуть двигает стопами, выдавая задумчивость о принесенной новости. — Выходит, мы будем с ними работать? Ну, то есть, раз людей больше, то прям силой будем замок брать?— Да! — Рома о своих расспросах забывает, кажется, мгновенно, руками всплескивает экспрессивно. — Так и охрану сразу возьмём, они же думают, что тебя ворует один Дима. Ну, может, с подельником. Никак не толпа. Да мы их там всех перебьём, даже магия не понадобится...— Никого убивать не будем без необходимости, — Дима вмешаться нужным считает, вроде к принцессе втереться, но, честно, пустое насилие таких масштабов ему претит.— Да. Всех не надо. Отца только, — Мирон отзывается серьезно, Дима и не думал раньше, что в том столько к родителю нелюбви, но ведь есть за что, — а лучше, знаете, запереть и пусть остаток жизни живёт под замком в изоляции. Пока ?пророчество не свершится?, — он явно передразнивает, кривится, и Рома, тут же к дивану метнувшись, уже за руку ловит, чтобы ладонью к своей щеке прижать в утешающем жесте, Хинтер даже сориентироваться не успевает, но укол ревности всё же чувствует: внутри неприятно гложет тревогой, что пёс тоже о увеличении взаимодействия додумается. От этого даже информация об ополчении особенно ценной не ощущается, ускользает на второй план.— Так что там, ты говоришь, много людей? — спрашивает всё же, очень желая отвлечь, оправдывая себя тем, что это действительно важный разговор, — ну, то есть, помните, мы же решили, что неплохо бы саботажи устроить по всему городу, чтобы напугать хорошенько короля, дать знать, что есть, что ему противопоставить.Вообще, идея не самая лучше. С точки зрения тактики она и вовсе провальная, но о каком провале идти речь может, если в твоей команде есть всесильный демон? Тем более, что такой план действий до этого был всеми одобрен.— А, да, — Рома отстраняется нехотя, руку Мирона так и не отпускает, правда, — надо решить, как хотим саботировать. Ну, в смысле, карету там разграбить и мост взорвать, что к замку через ров тянется или просто похулиганить: стены разрисовать дворцовые, статую короля с постамента стащить.— Второе звучит лучше. Мы тогда и подгадим, но и реальной угрозой себя не выставим. Корона просто не будет знать, чего от нас ждать, — принцесса решение принимает, озвучивает, вполне разумно аргументируя и, осторожно руку всё же из захвата чужого высвободив, видимо, заметив недовольство Димы или просто решив пока не усложнять.А пес не слепой. Он видит все... Успел, сука, раньше. Будто бы Рома не знал, что не один здесь на принцессу планы имеет. Загвоздка, конечно, неприятно нагонять, а не идти впереди. Непривычно даже, но это никак интереса не отменяет, напротив, распаляет, подогревает в желании стать лучше, стать первым.?Мирон — не трофей?, — напоминает себе мысленно, стараясь погасить это азартное чувство соперничества, дух борьбы, заложенный если не природой и не богом, то самим дьяволом.— Там человек так с десять — главных. Говорят, многие за них, почти весь город готов против короны и короля выступить, — говорит, поддерживая беседу довольно непринужденно, не скажешь даже, что в голове творится, — думаю, можно, например, сегодня уже начать. Хотя бы даже пару надписей по стенам, а ещё — статую центральную разрисовать, — бес предлагает, на Диму смотрит пристально. — Ты же в деле? Не всё мне одному делать, верно?А Хинтер, напряжённо замерев, явно борется с собой, ощущая во всём этом подвох, понимая отвратительно хорошо, что его водят за нос, но так по-детски легко ведясь на провокацию, поддаваясь, когда Рома в очередной раз берет на ?слабо?.— Краска, — Дима со стула поднимается, с грохотом его от стола отодвинув, а на стала уже банка красуется с кистью поверх, — бери. Обход у стен через час. В центре охрана будет сразу же, переждешь, а потом закончишь. И сразу назад. Так мы и ополчению покажем, что в деле, и королю.Дима под нос себе ворчит что-то про самоуверенную псину, которая могла бы всё сама сделать и не выёбываться, но краску берёт. Кидает на Мирона взгляд короткий и, пожав плечами, улыбается ему коротко, так ласково, что, будь демон сейчас в другом обличии, обязательно ощерился бы.— Осторожно, ладно? — Мирон отзывается сразу, проявляет участие и озабоченность, как, впрочем, и всегда, он вообще довольно внимателен к окружающим его людям. — Не вляпайся там.— Буду осторожен. Через пару часов вернусь, — комментирует тем временем Хинтер, накидывает плотный, теплый плащ, и, скрыв голову бритую капюшоном, выскальзывает за дверь, явно ощущая себя героем.Рома хлопка двери дожидается, постукивает подушечками пальцев по столу, оглядывает Мирона внимательнее.— Ну и как? — из голоса неуместную обиду убрать очень старается, принцесса ведь ничего ему не должна, в конце концов, но от того звучит почти как обвинение.— Что ?как?? — видимо, обвинение это чувствуя, Мирон огрызается первым делом, руки на груди скрещивает, то ли выражая нежелание говорить, то ли защищаясь — О чём ты? Формулируй вопросы точнее, если тебе правда нужен ответ.— Успокойся, — бес руки вскидывает в извиняющемся сдающемся жесте, вздыхает, стараясь перефразировать. — Как день прошёл? Вижу, Дима цветы подарил? И поцеловал, наверное, даже, да?— А если и да? — Мирон всё ещё первым выпадом оскорблён и, не найдя варианта лучше, Рома решает просто все карты открыть, заодно выбившая из колеи конфликта внезапной искренностью.— Я бы вот тоже поцеловал. Очень хочется. Можно? — и в глаза заглядывает, стараясь не выглядеть заискивающе и подобострастно, просто показать хочет, что совершенно серьёзен сейчас.— Я не блядь, чтобы… вот так… — парень, кажется, правда одичал совсем и не этого, а может и вовсе ничего, не ожидал, а потому тоже отвечает искренне, выдавая, кажется, то, чем больше всего обеспокоен.— Не выражайся так. И это не делает тебя никем. Я живу достаточно, чтобы говорить тебе об этом с уверенностью. Тебе даже не обязательно выбирать: в конце концов можем и оба не подойти и даже оба нравиться в одинаковой мере. Так бывает. Там, где пустыни песчаные, мужчины берут несколько жён и никто не говорит им, что они непотребно себя ведут, — внезапно рассудительный, он просто успокоить пытается, перестаёт по столу барабанить, руку кладёт на столешницу ладонью вверх, будто выражая расслабленность этим, как кот, каким бы идиотским сравнением это не было, лежащий на спине, оставляющий незащищенным брюхо. — Кто тебе вообще подал такую мысль о себе? Дима? Я ему ебальник откушу, серьезно говорю, ты вообще видел мои зубищи?И Мирон хихикает коротко, прикрыв лицо ладонью, а потом снова глазами голубыми в лицо Ромы всматривается, проверяя, серьёзен ли тот был в своих начальных рассуждениях.— Я, конечно, предпочёл бы, чтобы ты просто выбрал меня, — бес признается, плечами пожав, поднимаясь со стула аккуратно, — но, если что, свою позицию я объяснил. Так можно тебя поцеловать?И, дождавшись кивка, подойдя совсем близко, наклоняется, поймав за подбородок, вынуждая голову запрокинуть, пользуясь, что от этого Мирон чуть раскрывает губы. Целует мокро, горячо, долго. Он языком по кромке чужих зубов, затем — в рот, чтобы по верхнему нёбу, а затем и по языку чужому — своим. Нижнюю губу посасывает Мирона, слегка прикусывает, снова языком толкается, встречая не слишком уверенную ответную реакцию, словно принцесса пока вообще не слишком понимает, что со всем происходящим делать. А Рома будто гонится куда-то. Да и не куда-то: он хочет, жуть как хочет обогнать Диму в этой мнимой гонке, перепрыгнуть его, переплюнуть. Не унять эту внутреннюю жадную псину, животное, внезапно настолько искреннее и чувственное. Отстраняется Рома только тогда, когда принцесса сама тянется назад. Отпускает, выпрямляется, смотрит сверху вниз на мироновы губы, блестящие от слюны, значительно более яркие, чем до этого.— Это было, — Мирон голос подаёт, звучит внезапно хрипло, — интересно. И мокро. Ты реально как собака, знал? — и вдруг смеётся, хоть и немного напряжённо, проверяя, видимо, не обидел ли своими словами.Отсмеявшись, вдыхается глубоко, склоняет голову чуть к плечу, оглядывается на букет.— Это не Дима сказал, ничего не надо ему откусывать, ладно? Но твои слова, да… Я обещаю обдумать всё.