Глава 5. История Лили (часть 1) (1/1)
После того, как ванна с Барри, которую в виду значительного веса он покинуть не мог, была придвинута к столу, после того как старый никелированный чайник вскипел и нам по кружкам был разлит кипяток, после того, как все мы наконец расселись по местам, – только после всех этих приготовлений Лили начала свой рассказ.
Ее быстрая, вспыльчивая, излишне эмоциональная речь сменилась размеренными, хорошо поставленными интонациями сказочника. В нужном месте ее голос затихал, чтобы дать волю нашему – или, наверное, только моему – воображению, а на самых волнительных моментах, напротив, темп речи разгонялся, как спринтер на финише, – в общем и целом, ее интонации приятно действовали на нервы, заставляя описанные картины эскадрильями проноситься перед глазами слушателей.
Лили не смотрела на нас – ее затуманенный взор был устремлен в прошлое, она словно бы заново переживала все те мгновения, которые детально раскрывала перед нами.- Я родилась в семье кожевника. По старшинству я оказалась точно посередине,у меня было две старших сестры и братишка с сестренкой младше. Как ни крути, в большой бедной семье быть середнячком – настоящая удача. Все внимание родителей приковано к младшим, вся ответственность лежит на старших, а до средних руки обычно не доходят – вот они и предоставлены сами себе.
Я была обычным ребенком: здоровым, в меру подвижным, в меру любознательным. Поскольку выделка кож – занятие кропотливое, опасное и малоприбыльное – семья наша была в довольно шатком положении. Младшие клянчили монеты на шумных площадях, старшие девочки – ну, скажем так, зарабатывали на жизнь, будучи представительницами одной из самых древних женских профессий, если ты, Сэнди, понимаешь, что я имею в виду. А от меня требовали лишь содержать дом в чистоте да и только, поскольку матушка страдала малокровием, и ей было тяжело вести хозяйство в одиночку.
Отец нас не колотил, но и на нежности был скуп - вечно ходил погруженный в себя, словно ему не было никакого дела до того, что происходит вокруг, зато матушка была женщиной злой, грубой, частенько поднимала на нас руку. Она все мечтала выдать одну из дочек замуж за какого-нибудь местного богача, часто удостаивающего вниманием бедных девушек. Конечно, замужеством все это назвать было сложно – скорее, тебя продавали в рабство, где ты имела столько же прав, сколько был размер твоего приданного. Частенько такие девушки оказывались за воротами, когда их красота стиралась возрастом и послеродовой полнотой и богачу приходилась по нраву очередная молоденькая. И никому, разумеется, и в голову не приходило за них вступиться…- Подожди… подожди-ка, - перебила я. – Ты словно пересказываешь сказку с книжных страниц. Когда… когда все это было?Лили многозначительно переглянулась с Виктором.- Я родилась в тысяча девятисотом. Да, Сэнди, теперь мне навеки двадцать пять, и если ты позволишь мне продолжить, то узнаешь почему.Хмыкнув, я молча кивнула. Одно из двух: или меня водят за нос или я сплю. Незаметно под столом я ущипнула себя за руку. Ай!
- Когда мне исполнилось двенадцать, для всех стало очевидным, что я буду красавицей, - продолжала Лили. - Я заметно выделялась на фоне своих сестер – скажу больше, в моем облике не было ни грубых, словно наспех вырезанных из дерева, черт отца, ни материнского пучеглазия. Я даже готова предположить, что мать нагуляла меня на стороне, и можно представить, каким же красавцем должен был бы быть тогда мой биологический папаша. К несчастью, моя красота и стала тем, что притянуло взоры родителей в мою сторону. Она позволила матушке воспрянуть духом и погрязнуть в мечтах о том, как она будет сопровождать дочку в графский замок и как впоследствии будет щеголять в роскошных муслиновых платьях, прикрывая плечи шалью, искусно сделанной из тонкой шерсти. Матушка прибрала меня к рукам, избавив от тяжелой домашней работы, распределив мои обязанности между другими детьми. Сестры завидовали мне, должно быть, даже ненавидели – они частенько, пользуясь тем, что были старше и соответственно сильнее, связывали мне руки, запихивали в рот кляп и запирали в чулане, за что им нередко влетало. Однажды ночью они даже остригли мне волосы, используя ножницы отца, еще вымоченные в хитроумном растворе.
Где уж этим клушам было знать, как я на самом деле не хотела становиться очередной рабыней графа! С какой ненавистью я по утрам разглядывала прелестные девичьи черты в осколок зеркала и как крепко стискивала зубы, чтобы не разразиться руганью на гогот и свист соседских парней. Мне хотелось быть мышью: серенькой, незаметной и жить в норке, изредка высовываясь за очередным кусочком сыра или сала…
Матушка где-то раздобыла старомодную книжку по этикету и ежедневно обучала меня, пока все эти ужасные правила не начали отскакивать от зубов. Какой вилкой есть белугу и как правильно расправляться с устрицами, обо что вытирать руки и как держать ножи, как сделать реверанс и как книксен – если я ошибалась, матушка приходила в ярость и колотила меня этой самой книжкой. Конечно, из столовых приборов у нас была только пара ножей и ложки, и мне приходилось представлять все себе, ориентируясь по картинкам.Но это были не все мучения. Меня заставляли мыть лицо едким жасминовым мылом, напомаживали непослушные волосы, били по спине, если я забывала держать осанку– родители впервые не жалели на меня своих средств, покупая все эти крема, помады, мензурки дурно пахнущих духов. Единственным плюсом этого времени были, пожалуй, приемы пищи – боясь, как бы я не умерла от недоедания, мне отливали самые щедрые порции супа, награждали самыми большими кусками хлеба… Все это делалось, конечно же, за счет других детей, что и привело к смерти младшенькой. О, как я рыдала, рядом с соломенными подстилками, служившими ей кроватью, когда она бледным призраком взирала на меня со своего смертного ложа! Не из жалости, нет, – из зависти. Как я мечтала оказаться на ее месте! Каждое воскресенье я ходила в церковь и там молила Господа о своей кончине – но нет, я лишь здоровела, хорошела, распускаясь как нежный розовый бутон.
Возможно мои мольбы были услышаны, поскольку в четырнадцать лет внезапно для всех мои щеки начали покрываться коричневым пушком. Это заставило матушку хорошенько понервничать, она даже раскошелилась на цирюльника, который обрил мне щеки. Но от пуха было так легко не избавиться – через день он появился вновь и был уже жестким, как собачья щетина. Ежедневно я мазала подбородок, щеки и носогубную складку резко пахнущими мазями на основе эвкалипта, свиного жира, кошачьей мочи и других, как нас уверяли местные шарлатаны, чудодейственных средств. Ничего не помогало. Мы даже позвали священника – безрезультатно. Не прошло и месяца, как у меня уже, как у юноши, росли усы и борода.
Для родителей это значило кончину всех их трепетно лелеемых планов. Они назвали меня неблагодарным дьяволом, вскормленным на их щедрой груди. А я… я только радовалась. Вскоре, вручив мне узелок с флягой воды и куском дешевой колбасы, они выставили меня за порог, наказав идти куда заблагорассудится. Я, правда, вернулась и незаметно для них прихватила бабулину карту – бабушка была когда-то известной ворожеей, но, к несчастью, не передала свой дар ни одной из внучек, хотя Кларисса, самая старшая, и уверяла, что по ночам слышит зов духов. Карта была семейной реликвией, и я собиралась выручить за нее парочку золотых на субботней ярмарке.- Вот она, эта самая карта, да? – вновь перебила я, ткнув пальцем в сторону печки, за которой скрывался сверток.Взгляд Лили снова сфокусировался на моем лице.
- Да, это она. После проклятия я обрела власть над артефактом, хотя никакой бабулиной силы так в себе и не открыла. Я знаю, в это трудно поверить. Где бы ты ни оказалась, карта дает точное изображение места, в любом масштабе, со всеми ходами и выходами, - восторженно поделилась Лили.- Ого, - присвистнула я. – Прямо как Гугл.- Прости, что? – вмешался Виктор.- Ну… - я взмахнула руками. – Гугл. Он тоже показывает карту того места, откуда заходишь.Виктор и Лили непонимающе переглянулись. Барри шмыгнул носом, бросив на нас отсутствующий взгляд.- Это твой друг? – вежливо поинтересовался Виктор.- Вроде того, - согласно кивнула я. – Особенно на самостоятельных по биологии. И по физике. И по информатике. Вы же не знаете, что такое интернет, правда? – подозрительно покосилась на них я.Виктор и Лили синхронно покачали головами. Барри вздохнул и опустил взгляд.
- А знаете, что сейчас две тысячи двенадцатый год?Мой вопрос был встречен молчанием. Виктор пожал плечами, Лили фыркнула, а Барри переменил положение в кровати-ванне и прикрыл глаза.
- И кстати, что за проклятие? – обратилась я к Лили. – Ну, ты сказала, что карта заработала после проклятия… Это то, о чем я подумала? Мертвая девочка в степи и старуха-ведьма? Кстати, это уже вторая ведьма, которая фигурирует в этой истории. Как-то многовато, вам не кажется?- Моя бабушка была ворожеей, - спокойно возразила Лили, в очередной раз проигнорировав мой вопрос. - Слушай, Сэнди, мы до всего дойдем, если ты дашь мне шанс рассказать до конца.Я покорилась. Как говорит отец, когда что-то не получается: анализируй это, детка. Что ж, анализирую. Если это не сон, то что, параллельное измерение? – значит, впору визжать и плакать, а если сон, то он, черт возьми, слишком длинный и слишком осмысленный. В любом случае, сейчас главное – слушать. Бояться и думать я буду позже – впереди целая ночь, как-никак. Надеюсь, Микки догадается сообщить родителям, где меня искать…