Часть 29 (1/1)

Я знаю его. А лучше бы не знала. Ибо от волнения попросту не представляю, куда себя деть. Внутри жалобно скребется страх. Но не перед этим человеком. Я боюсь, что Чанёль все поймет и устроит тут чертову мордобойню. А мне не хочется, чтобы этот действительно хороший вечер превратился в ничто. Хотя что-то мне подсказывает, что я зря беспокоюсь?— нечто отвратительное так или иначе произойдет. Это вопрос времени. Будь то неделя или пару часов.Возьми себя в руки. Нацепи на лицо улыбку. Притворись, что не понимаешь, кто перед тобой стоит. Не будь дурой, Джи, не сейчас.Я вежливо киваю. Видит Бог, это моральное самоубийство.—?Ву Джи,?— говорю я, заставляя свой голос звучать ровно. Чанёль определенно чувствует мою дрожь, а Исин уже отпустил мою руку, значит, теперь главное?— не выдать себя перед Чанёлем. Пусть он спишет это на то, что меня трясет после встречи с его отцом.—?Рад знакомству,?— улыбается Исин, и по моей спине пробегают мурашки.У него на голове маска, которая не скрывает лишь его глаза?— темные, с каким-то озорным, лукавым прищуром.В горле комом встает тошнота. Память издевательски подбрасывает подробности того вечера, но я изо всех сил стискиваю зубы и напоминаю себе, что не имею права показать, что я его знаю.?Не стану врать, что я тоже?,?— эти слова так и вертятся на языке. Мне хочется швырнуть их ему в лицо. На мгновение я даже ловлю себя на мысли, что посмотрела бы на то, как Чанёль превращает его в месиво. Но это абсолютно мимолетно. Секунда, другая, и теперь меня снова берет страх.—?И я тоже,?— дежурно улыбаюсь я.—?А вы кем друг другу приходитесь? —?ехидно спрашивает Исин, стреляя глазами в Чанёля, который от нервозности стоит идеально прямо.—?Не думаю, что тебя это касается,?— усмехается Чанёль, и его пальцы собственнически впиваются в мою талию. Больно, но я не подаю виду.—?Что ж, и на танец ее пригласить не позволишь?Меня передергивает.На танец. С ним. Чтобы еще раз почувствовать сквозь ткань платья пальцы этого мерзкого насильника. Моя психика не вывезет.—?С какого перепугу? —?криво улыбается ему Чанёль, и я понимаю, что этим оскалом можно убить. Как у Исина хватает наглости стоять и улыбаться во все тридцать два?— ума не приложу.—?По старой памяти? —?хмыкает он, кидая на меня взгляды один за другим. Ну уж нет, придурок, даже не думай.Чанёль ухмыляется, и тон его голоса совершенно мне не нравится. Так люди обычно разговаривают с теми, кого спустя мгновение отправят на тот свет.—?Я злопамятный,?— он слегка наклоняет голову вбок, и мне становится совсем жутко. Я боюсь не Чанёля, я боюсь того, что он может сделать, если вывести его из себя. А у этого Исина, похоже, неплохо получается.—?Да ладно тебе, были ведь и хорошие времена,?— вот ведь упрямый гад, честное слово!—?В нашей профессии хороших точно не было,?— подчеркивает Чанёль, и этот ответ Исину очень не нравится?— это видно по его сжавшимся губам и льдинкам в глазах. —?А теперь я прошу прощения…Стоит нам только отойти, как я наконец вспоминаю, каково это?— дышать. Вот только Чанёль не расслабляется. Он смотрит мне в глаза так, словно пытается вывернуть душу. Похоже, актриса из меня не просто плохая?— я бы провалила все кастинги.~—?Это был он? —?спрашивает Чанёль, когда мы едем домой.—?Что? —?я резко поворачиваюсь к Чанёлю и понимаю, что мое несчастное сердце так и не успокоилось?— все так же абсолютно дико бьется в грудной клетке.—?Он чуть не изнасиловал тебя в тот вечер? —?эти слова даются ему настолько тяжело, что он от злости лишь крепче сжимает руль в руках.—?С чего ты взял, что…—?Это был он? —?упрямо повторяет Чанёль, определенно собираясь выбить из меня правду.—?Чанёль, послушай, я…—?Я задал один-единственный вопрос, Джи, так будь добра ответить на него! —?Чанёль резко тормозит, и я чудом не вылетаю с сиденья. Ненавижу, когда кричат, но сейчас… сейчас мне даже не до этого.—?Он,?— одними губами шепчу я, и Чанёль со всей силы бьет кулаками по рулю. Меня передергивает. В который раз за этот безумный и бесконечный день.Чанёль не кричит больше. Он вообще ничего не говорит. Но я знаю, что ему не свойственно озвучивать свои дальнейшие действия. Он ни в жизнь не скажет, что собирается сделать. Вот только я более чем уверена, что на Исине живого места не останется. Ему очень повезет, если он отделается парой переломов.—?Чанёль, не надо, ладно?—?Не надо чего? —?вздыхает Пак, заглядывая мне в глаза. —?Мне закрыть глаза на то, что он с тобой сделал?—?Но он же не изнасиловал меня,?— шепчу я, совершенно не понимая, почему пытаюсь спасти задницу того мерзавца.—?И что теперь? Может, закону тоже следует прощать подобные домогательства?—?Ты можешь пострадать…—?Джи, я уже пострадал. И не только я,?— говорит Чанёль. —?Поздно теперь об этом переживать.—?Обещай мне, что ты этого не сделаешь,?— у меня начинается паника, и я себя за это ненавижу. Ведь весь вечер продержалась. Что теперь-то?!—?Даже не проси,?— отрезает Чанёль.—?Он будет не один! —?выдаю я. —?Ты же сам знаешь, что такие, как он, не ходят по одиночке. Это пока что ты не лезешь на рожон, и они тебя не трогают.—?Ошибаешься,?— усмехается Чанёль, и мне эта его усмешка совсем не по душе, потому что память услужливо подкидывает вечер в моей студии, когда Пак, почти весь в крови, прятался от каких-то головорезов.Мне становится дурно. Аж до тошноты. И я вылезаю из машины так быстро, как могу. Знал бы кто, как сильно я ненавижу себя за эту слабость. Но в этот вечер все наваливается друг на друга, превращается в снежный ком, и я оказываюсь не в состоянии унести все это на своих плечах.Я хватаюсь за дверцу машины и дышу изо всех сил, напоминая себе, что обещала не расклеиваться, обещала держаться, обещала не выдавать своего состояния. Но миссия провалена. Воздуха катастрофически мало, и я на секунду думаю, что сейчас потеряю сознание. Наверное, Чанёль чувствует, что я на грани нервного срыва, поэтому резко перестает со мной спорить. С психами в такие моменты нужно быть осторожным.—?Я не умру,?— шепчет мне Чанёль, пока я истерично и отчаянно хватаюсь за его плечи и что-то нечленораздельно бормочу сквозь слезы. Потекли все-таки. После всего случившегося мне так страшно, что я уже не в состоянии контролировать свою боль.—?Обещай,?— выдыхаю я, не сдерживая рыданий и всхлипов. Кажется, что страх внутри меня растет с каждой секундой, пока мы стоим у погасших фонарей и цепляемся друг за друга так, словно это последнее, что у нас осталось. —?Пожалуйста.—?Я не умру, Джи, клянусь.Мне все кажется, что он сейчас прибавит страшное: ?Пока ты меня любишь? или ?Я всегда буду в твоем сердце?, пришедшее прямиком из фильмов. Но это совсем не в его духе, не по-чанёлевски. Я знаю, что он не скажет, но мысленно почему-то бесконечно добавляю это к его шепоту. Так по-дурацки?— о каких только нелепостях ни думается в такие важные минуты.Ветер подхватывает его слова, и они эхом отдаются у меня в голове. Еще минута, и я сойду с ума. А пока я беззастенчиво плачу, уткнувшись лбом Чанёлю в грудь и до боли впиваясь в его плечи пальцами. Как будто его может унести тем ветром, который забрал шепот.—?Не умрешь,?— говорю я едва различимо. —?Теперь ты не имеешь права.Чанёль рвано выдыхает, и на мгновение (лишь на мгновение) мне кажется, что он тоже плачет. Я поднимаю голову и понимаю?— нет, не плачет. А в его глазах снова отражаюсь лишь я?— растрепанная, вся в слезах, растерявшая всю свою уверенность.Я, шепчущая ему, что он не умрет.~Понятия не имею, как Чанёлю удается меня успокоить и усадить в машину. Думаю, я отключаюсь, пока мы едем. Потому что когда машина притормаживает у дома, я не помню ни черта, кроме того, что Чанёль стал свидетелем моей истерики. Стыд разливается по щекам, когда я медленно прихожу в себя.Хотя это как посмотреть. После устроенного мной нужно отоспаться как минимум, чтобы прийти в себя. Не помню, что отвечаю Чанёлю на его вопросы, помню только, как он целует меня в щеку и отпускает, обеспокоенно глядя вслед. И только в последнюю секунду спрашивает:—?Может, к бабушке?Но у меня уже совершенно нет сил, и я согласна пережить мамины придирки. Если она, конечно, не спит. Я качаю головой, улыбаясь, и запоздало думаю о том, что многое отдала бы за безмятежную улыбку Чанёля. Пустота внутри вновь грозит выйти наружу рыданиями, поэтому я поспешно закрываю дверцу машины и иду в дом.Голова беспощадно гудит, ноги болят, а тело ноет. Единственное, чего я хочу,?— это спать. Как можно дольше. И как можно теплее. Но этот день еще не закончился, а значит, безумства продолжаются. Мне даже кажется, что это так чертовски привычно?— стягивать с ног туфли, а потом ступать в гостиную за очередной порцией грязи.Это?— второй раз в жизни, когда к моим ногам летят фотографии, рушащие абсолютно все. Кажется, будто мир дает трещину. Бог умеет очень больно объяснять, что не бывает так, чтобы все всегда было хорошо. Ведь без дождя не бывает радуги, верно? Так и здесь?— не нажравшись дерьма, не будешь счастлив. В какой-то мере истина в последней инстанции.—?Ты объяснишь мне, что это? —?голос матери настолько тих, что я едва его слышу. Ощущение, будто я в танцевальном зале. Застряла в том дне, когда Чанёль обнаружил фотографии.Я и Чанёль. Это я и Чанёль на фотокарточках, которые она швырнула мне в ноги. Неужели не видно? Я и Чанёль, черт возьми?— обнимающиеся, держащиеся за руки, целующиеся, улыбающиеся, спорящие. Мы, запечатленные чьими-то злыми руками на этих несчастных снимках.А еще я и Чунмён в тот день, когда он пытался меня поцеловать.В моей голове кто-то медленно сбрасывает атомные бомбы.—?Неужто ты думаешь, что имеешь право меня позорить? Что имеешь право за моей спиной трахаться направо и налево? Что имеешь право пудрить мозги двум парням сразу? Ты хочешь, чтобы эти фотографии оказались в сети? Чтобы все узнали правду о том, насколько мы благовоспитанная семья?!—?Мы? Семья?.. Издеваешься?Я усмехаюсь как-то устало, мертво. Говорю медленно, с паузами.—?Эти два слова в принципе своем не могут стоять рядом. Мы не семья,?— качаю головой, маниакально улыбаясь. —?Мы?— три человека, живущие под одной крышей, ненавидящие друг друга и не замечающие ничего дальше своего носа. Мы никогда не были единым целым. Всегда была ты, отец и я. Отдельно друг от друга,?— хмыкаю я, теряя остатки самообладания и понимая, что начинаю от бессилия громко кричать. Страх, ненависть и нежелание принимать реальность хватают мое горло в тиски и крепко сжимают. —?Да и что будет? Что будет, если фото окажутся в сети? Что будет, если их напечатают? Пугают заголовки? Не хочется, да, чтобы кто-то писал о том, что дочь ?великой? женщины?— шлюха? Да мне плевать. Они все ни черта не знают. И ты тоже, мать твою, ни черта не знаешь! —?выкрикиваю я, пиная несчастные фотокарточки. Будь проклят тот, чья рука поднялась нас сфотографировать. Будь ты проклят, отродье дьявола. —?Ты всю жизнь ругаешь меня, оскорбляешь и избиваешь. А я всю жизнь замазываю синяки, плачу, свернувшись в клубок, и молчу! Никто, блять, не знает о том, как я не хочу домой. Разве это?— дом? Место, в котором меня унижают и убивают,?— это дом? Место, в котором никто за меня не заступается? —?мне кажется, что меня слышно даже на улице, настолько сильно и отчаянно я кричу. —?Ты никогда меня не любила. А отец все время тебя боялся. Вы оба стоите друг друга. Одна избивает изо дня в день, а второй строит из себя защитника лишь на словах. Я тоже хороша. Верю ему и наивно думаю, что не одна в этом доме. А что на деле? Нет никакой семьи. У тебя есть работа, у отца?— разбитые надежды на твою любовь, а у меня?— Чанёль. Чанёль, которого тебе у меня не отнять, хоть ты тресни. Пусть эти фото видят все! Пусть все знают! Какая к черту разница? Я привыкла падать в чужих глазах. Мне уже давно плевать, что подумают люди. Хочешь, я даже выступлю с официальным заявлением? —?у меня явно начинается истерика, потому что я больше не контролирую тот поток слов, что льется и льется из моих губ. И не могу поверить в то, что у меня вырывается мат. —?Хочешь, скажу им всем, что лучше бы я сдохла, чем родилась твоей дочерью? Хочешь?Я не успеваю увернуться, когда мама толкает меня к стене, об которую я бьюсь головой так, что моментально теряю сознание. Помню только папу, прикрывающего меня своим телом и принимающего побои, предназначавшиеся мне.Папу, чьи скупые соленые слезы капают на мое лицо.Будьте вы все прокляты.~Не знаю, как себя чувствуют те, кто упал в обморок, но вот у меня все, на удивление, в полном порядке. Ничего не болит. Разве что внутри тихо поет пустота. А так?— все замечательно. Ни страхов, ни боли, ни переживаний. То плохое, чего я когда-то боялась, уже случилось. И самое поразительное?— впервые в своей жизни я честно выдала все, что думаю.А до этого чувствовала себя обманщицей. И ложь, это мерзкое притворство, казалась мне грязью, которую я никак не могу соскрести со своей кожи.Соскребла. И мне совершенно пусто. Ни удовлетворения, ни спокойствия, ни радости, ничего. Мне просто никак.В комнате, кроме меня, никого, и я зажигаю лампу. Беглый осмотр показывает, что легко я не отделалась?— губа разбита, на щеке ссадина, а ноги в синяках. Из отца плохой бронежилет. Как из меня актриса. Чего лукавить, в этом доме все проебались по полной.По губам мне за это слово, по губам бы.Да только нет сил злиться, ненавидеть, чего-то бояться.Хватаю в руки мобильный и набираю Чунмёну сообщение: ?Принеси аптечку, пожалуйста, и жди меня у входа в парк, ладно??Почему Чунмён? Потому что Чанёль бы разнес в щепки мой дом и уничтожил бы все живое, что нанесло мне вред. А Ким?— он трус. Он ни в жизнь не станет лезть в мои отношения с матерью. В этом, как выяснилось, свои плюсы.Сегодня что-то вроде дня открытий?— я впервые срываюсь на маме и впервые сбегаю из дома. Никогда еще не кралась по дому на цыпочках. В любой другой ситуации мне было бы очень страшно, но конкретно в эту секунду я спокойно встречусь с тем, кто сторожит меня.Поразительно, но никому я не сдалась. Разве что самой себе.Холодный ветер неприятно облизывает мои так называемые раны, пока я добираюсь до парка. Чунмён стоит там, словно верный пес. На мгновение я даже радуюсь ему.—?Ты в курсе, что почти четыре утра? —?он собирается было продолжить читать мне нотации о том, что в такое время все спят, но замолкает, стоит ему заметить, в каком я виде. —?Это еще что?—?Плата.—?За что? —?не понимает Чунмён, усаживаясь рядом со мной на скамейку, открывая аптечку и при этом успевая неодобрительно коситься на мое лицо.—?За счастье.Чунмёну много раз повторять не надо, да и он сообразительный?— сложил два и два и получил ответ. Нотации он мне не читает, лишь очень больно залечивает мои раны. И если он сейчас радуется, что я написала ему, а не Чанёлю, то все это очень зря. Мне кажется, скажи он мне сейчас какую-нибудь гадость, то тоже бы не избежал маминой участи?— обличающая тирада была бы обрушена и на его голову.Но Чунмён молчит. И за эту тишину я ему очень даже благодарна. Как и за то, что он терпеливо обрабатывает ссадины на моем лице. Синяки на ногах пройдут сами, а вот разбитая губа?— это плохо.—?Я провожу тебя,?— заканчивает он довольно быстро.—?Не стоит, Чунмён. Я позвала тебя только потому, что аптек поблизости нет, а дома я бы наделала шума,?— откровенности во мне хоть отбавляй.—?Уже очень поздно, Джи,?— он пытается возражать.—?Все в порядке. Тут идти всего-ничего. Со мной все будет в порядке. К тому же мне пойдет на пользу временное одиночество.—?Джи… —?предупреждающе начинает Чунмён, но не в этот раз. Твоя настойчивость настолько не к месту, Ким, что мне даже тошно.—?Проваливай, Чунмён,?— не выдерживаю я,?— пока я прошу по-хорошему.Не знаю, что в моем взгляде заставляет его резко передумать, но Чунмён больше не напрашивается в провожатые. А я терпеливо жду, когда его силуэт исчезнет из виду, прежде чем сама решаюсь идти домой. Не хочется, чтобы он шел за мной, держась на расстоянии.Оказывается, что у дерьмового и безумного дня нет конца. Я почему-то расслабилась и решила, что на сегодня с меня хватит. Но кому-то наверху, наверное, очень весело. Настолько, что я оказываюсь чьей-то заложницей. И впервые за долгое время жалею, что не послушалась Чунмёна. Иногда он говорит действительно здравые вещи.Знаете, все как в этих боевиках, которые крутят по телевизору каждые выходные. Черная машина резко тормозит у того самого угла, от которого до дома рукой подать. Люди в масках набрасываются на меня, скручивают руки и пихают в свой автомобиль. На испуг меня не хватает?— скорее на запоздалое понимание, что все катится к чертям собачьим. А я чувствую себя так, словно мне скормили все успокоительное, что существует в Сеуле, поэтому я так спокойна.При мне ни телефона, ни какого-нибудь пресловутого баллончика. Глаза, рот и руки связаны, и я в душе не имею, куда меня везут. Хоть к бывшему боссу Чанёля, чтоб его. Сейчас я, наверное, к любой встрече готова.Ко мне никто не пристает, меня не пытаются облапать или изнасиловать. В машине тихо. Все молчат. И я тоже. За компанию.Смотрите, у меня даже чувство юмора появилось.Едем мы недолго. Я не успеваю заскучать. Когда меня вытаскивают из машины, я понимаю, что вред мне причинять вроде как не собираются?— больно ласковые. То ли пожалели, лицо мое опухшее увидев, то ли приказа такого не было.В общем-то, мне почти все равно. Кто бы это ни был, пусть скорее говорит, что хочет, а потом отпустит меня домой. Отоспаться. Университет, какие-то ублюдки держат близких мне людей на мушке, вокруг творится хаос?— в принципе, это обычные заботы любого человека, не так ли? Пусть войдет в положение.Меня бесконечно куда-то ведут, а потом наконец сажают на стул и снимают с глаз и рта повязку. Я промаргиваюсь пару секунд, привыкая к неприятному тусклому свету. Так себе местечко на первый взгляд. Больше похоже на заброшенный склад. Мой взгляд наконец устремляется в центр помещения: за столом, повернувшись ко мне спиной и утопая в высоком кресле, некто, попивает вино, то и дело вытягивая руку и демонстрируя мне изящный бокал с бордовой жидкостью.Что ж, занятно.Минуту-две ничего не происходит, и у меня от усталости начинают слипаться глаза.—?Меня притащили сюда для того, чтобы я посмотрела, как вы пьете? —?я подаю голос, а он чуть хрипит. Прочищаю горло и жду ответа.Рука дергается, но ее владелец молчит. Может, мне это все снится? Или это галлюцинации? Если так, то можно творить любое беззаконие.—?Слишком уж пафосное похищение для такого, если честно.Реакции никакой. Как будто сама с собой говорю. Страха все нет. Только равнодушие. И это начинает тревожить даже меня. При других обстоятельствах я бы уделила всей этой неразберихе внутри меня больше времени, но сейчас как-то не до этого. Кто-то решил, что я должна присутствовать при торжественном распитии вина. Как я могу в такой ситуации анализировать себя и свое состояние? Это неуважение как минимум.Усталость (и только она) скребется по стенам моей души. Организм требует сна. А я требую, чтобы меня отпустили. Правда, пока молча. Так же, как и некто в кресле, надеюсь, что мой ?собеседник? обладает телепатическими способностями.Глоток за глотком. На дне красивого бокала наконец-то остается совсем чуть-чуть. Я думаю: ?Ладно, прождала столько, потерплю еще минутку?, но именно в это мгновение кресло круто поворачивается, и я наконец вижу того, кто столь наглым образом тянет мое драгоценное время.Что-то внутри наконец-то шевелится. Это потрясение. Сначала тихое, несмелое. Оно медленно ползет по моим ребрам. Выше и выше, чтобы застыть в немом крике поперек горла.Что здесь делает Ким Чондэ, знает, похоже, только он сам.