Глава третья. Часть 11 (1/1)

Ганнибал опустил винтовку. Настроения на убийство сегодня не было, да, он надеялся, что в отношении к Клариссе его никогда и не возникнет. Настроение на убийство?— это особое состояние, так просто оно не случается. Иногда истинной радостью было убивать для других. Видеть изумленные лица филармонического совета, после оглашения подробного меню званого ужина, было важнее, чем испытывать чувства позора, когда сотни глаз устремлены на тебя с осуждением, ненавистью и страхом. Видеть лицо взрослой Марго было приятнее, чем чувствовать неудобство веревок. Убийство с намёком, убийство для других.Более всего Лектеру не нравились убийства для безопасности?— одна сплошная импровизация и предел скорости мысли. В таких актах не было настроения, исключительное следование внутренней сути, это называлось ?спустить зверя с поводка?. Иногда невозможно было и сообразить, а рука уже совершала всё что нужно. Так было со случайными свидетелями, преследователями, охранниками и теми, кому не посчастливилось иметь то, что доктору было необходимо позарез.Настоящие интересные убийства случались, когда начиналась игра. Некоторым частным детективам Лектер специально давал фору, чтобы поиграть в кошки—мышки, жаль, что чаще всего оппоненты его расстраивали, оказавшись банальными искателями денег и славы. Лишь однажды это было по-настоящему увлекательно, когда доктор почувствовал, что его соперником был такой же маньяк, как и он сам.Это был молодой парень, чью девушку в прошлом изнасиловал и расчленил серийный убийца. Парень понял, что после того как он наказал убийцу, вернуться к нормальной жизни у него не получится, поэтому и решил сделать делом своей жизни смерть других. Он основал частное детективное агентство, которое специализировалось больше на устранении объектов, чем на расследовании их проступков.Впервые с ним доктор Лектер познакомился через письма. Детектив сначала начал присылать фото убитых Лектером пациентов, а потом по частям подробное описание того, как он будет пытать и расчленять самого доктора. Это было очень интригующее начало. Детектив просто покорил Ганнибала своим напором и умом тем, как грамотно он всё преподнес, и тем, что это был не шантаж ради наживы. Мальчику нужно было только убийство, как он писал: ?мерзкой двуликой твари?. Тварь же читала о себе с широчайшей улыбкой. Как же это было необъяснимо приятно, что кто-то знает о тебе больше, чем все. Бабочка, костюм тройка?— милейший вид, и кто бы мог подумать, что именно этот приятный в общении доктор окажется жестоким маньяком? Знание своей двойной природы всегда держало Лектера в приподнятом настроении, а теперь и вовсе кружило голову тем, что интимнейшая из тайн была разделена с понимающим ?своим? человеком. Доктор осознал, что именно этого чувства разделения ему недоставало все долгие годы вынужденного одиночества, поэтому решил не юлить и не скрываться, а открыто вступить в предлагаемую конфронтацию.Лектер сам набрал номер детектива с предложением встретиться для выяснения отношений в пустом гараже на окраине города. Именно там они и проговорили половину ночи. После отповеди оппонента Лектер, заострив внимание на их обоюдной схожести, предложил парню пойти на мировую, уверяя в том, что его случай подвластен специфический терапии. Однако соперник был непреклонен. В его глазах Ганнибал прочёл лишь жгучую тягу к убийству. Последние слова детектива и сейчас живо звучали в воображении доктора: ?Я буду убивать таких, как ты, до тех пор, пока не умру. Вот моя терапия?. Ганнибал лишь улыбнулся. Да, он производил собою крайне обманчивое впечатление: мягкий, интеллигентный, невысокий, стройный, но только чертей за ним стояло больше. Поединок ещё не состоялся, а доктор уже знал, что мальчику не суждено будет выиграть. Хотя смутная надежда на то, что всё случится по иному сценарию, затрагивала сердце Ганнибала, но это была лишь надежда.Лектер слышал от многих убийц, что они пытались кончать жизнь самоубийством, но у них не получалось, словно они не принадлежали сами себе. В полной мере он испытал это при устранении мародеров, когда предельно рисковал жизнью. У смерти на него были свои планы, как бы парадоксально это ни звучало. Доктор давно стал безразличен к жизни, давно принял свою власть над людьми, но это его не утешало. Он был бы счастлив умереть от руки более молодого и талантливого убийцы, но ему оставалась лишь игра, да следование руке провидения.Игра. Она определяла их всех, оценивая талант и перспективу, наделяя угодных ей какими-то немыслимыми возможностями и списывая неугодных. Да, они оба, он и молодой парень, были игроками, ведь только истинные игроки не торопятся и наслаждаются моментом. Только два истинных убийцы могли спокойно и мило рассуждать о жизни и смерти и при этом неспешно готовить оружие для схватки, а потом обоюдно, пожелав друг другу удачи, мгновенно наброситься. Убийство ради соперничества?— правила абсолютных хищников, игроков со смертью. Именно поэтому Уилл Грэм так возбуждал воображение Лектера. Хищник только нераскрытый.Это был прекрасный эксперимент. Каждый раз с замиранием сердца доктор слушал догадки Уилла о том, что движет Чесапикским потрошителем, каков его психологический портрет. Иногда его представления были так близки к правде, что Лектер всерьёз подумывал воспитать из Грэма близкого друга. Однако Уилл определил свою судьбу сам. Увы, его выдал взгляд. На доли секунды отчаяние и боль, мелькнувшие оттенком чувств от понимания, кто сидит перед ним, и вот нож мягко входит в живот профайлера. Теплая кровь впитывается в рубашку, течёт по ноге. Спина, за которую он держит Грэма, влажная от пота и горячая, напряжена до предела. Зрачки расширены от боли и адреналина. Он убивает его нежно, максимально нежно, шепча на ухо убаюкивающие фразы, ему предельно жаль милого друга, хотя слюна так и подходила к языку, а воображение рисовало картины праздничного обеда. Но смерти всегда виднее. Она решила игнорировать Грэма, видимо чертей за ним водилось также немерено.А вот какие черти водились в голове Старлинг, для доктора было загадкой. Ганнибал не был в абсолютном восторге от того, что эта девочка знала о нём очень многое, ему всё же хотелось сохранять интригу. Он видел в ней не только друга или ученицу, скорее женщину… желанную женщину. За последние дни он понял это чрезмерно отчётливо. Целовать и ласкать её?— вот что нынче причиняло боль его уму?— неоправданные желания, которые он, как опытный сердцеед, гасил мастерски. Однако, подними она трубку, он бы выстрелил с особым остервенелым наслаждением, словно распиная собственную боль от бессилия быть избранником. Одиночество?— вот что пугало его по-настоящему перед рубиконом неизвестности.Опуская винтовку, Лектер вспомнил и то время, когда настроение на смерть приносили его клиенты. Это были весьма специфические пациенты из элитарного списка, те, кто никогда и нигде не подписываются настоящими именами. Люди у которых всё есть: власть, деньги, связи, и чья жизнь размеренная и фешенебельная, ленивая и скучная сделала их извращенцами, педофилами, садистами, алкоголиками и наркоманами. Люди без намёка на желание жить и одновременно цепляющиеся за свою власть. Существа с детским ощущением собственной слабости: не могущие расстаться с иллюзией бытия, но и не могущие принять или изменить себя. Они вызывали у доктора жалость и отвращение, но убивать подобных сначала не входило в его планы.Это началось с князя Андрея. Доктор отчётливо помнил день и час, когда всё случилось впервые, когда во Дворце памяти образовался зал ?Высокой кухни?. Князь Андрей?— русский эмигрант царских кровей, гей, педофил, участник сатанинской секты, не могущий пережить ни своей страсти, ни своего вовлечения в закрытую ложу и мучающийся от угрызений совести. Он посещал сеансы психотерапии, так как доктор Лектер пользовался заслуженной славой самого неординарного и успешного психотерапевта. Именно князь Андрей первым попросил о странной услуге быть убитым красиво и одновременно запечатленным самым экстравагантным способом, на что доктор Лектер долго не соглашался, но разъяснив все детали, решил попробовать. За организацию своего ухода князь тайно перевёл на счёт миссис Фалбери неприлично огромную сумму денег, не забывая при этом официально платить и за сеансы психотерапии. Кто бы знал, что обсуждение деталей последнего ужина так развеселит клиента нетипичного доктора. Лектер понимал, что у тех, кто однажды вошёл в круги элит, обратного пути нет.—?Я не могу жить с этим,?— говорил князь тихим надтреснутым голосом. —?Меня долго воспитывали быть психопатом. Да, я гей, аморал, но заниматься педофилией, расчленять и поедать детскую плоть?— это выше меня. Я знаю, что не могу прекратить этого, не могу уйти оттуда, не могу заявить об этом?— всё в их руках: суды, полиция, СМИ. У меня дети, жена, семейный бизнес. Всё это будет уничтожено, если я проговорюсь. Я могу говорить об этом только с вами. Вы доктор, так примите мою просьбу. Остановите этот кошмар, но сделайте это красиво, так как умеете только вы…Доктор Лектер был не особенно рад такому предложению. Ещё более он был не рад узнать о развлечениях элиты, чьей частью он стал, но деньги решали всё. Почему бы и не организовать столь прибыльный нелегальный бизнес, где его специфическое кулинарное мышление будет оценено по достоинству? Но для чего? А для того, чтобы противостоять им?— зажравшимся и осатаневшим, быть вне их игры, и делать свою. В конце концов именно они нужны ему?— самые умнейшие соперники, принявшие эстафету Грутаса, ибо в чем смысл силы, если её негде применять? Лектер согласился устроить проводы князю в обмен на полный список членов так называемого ?конклава?, а так же пароли и явки, места сборов и прочее. После этого он и завёл тот злосчастный список ?жертв? в кулинарном справочнике, ставшим главным обвинительным документом в суде против него же. Это была невероятная оплошность при столь идеальной памяти. Увы, забытьё в пылу творческой импровизации свойственно всем художникам. Так, глядя на ростбиф или антрекот, Ганнибал не мог мыслить иначе, чем о каком-то конкретном человеке. Это творческое вдохновение могло мгновенно исчезнуть, поэтому он и старался запечатлеть его сразу же.Вообще особое кулинарное мышление образовалось у доктора Ганнибала Лектера при весьма интересных обстоятельствах.Во второй год своего пребывания на американской земле интерн Ганнибал Лектер нанес визит в Канаду, где ему надо было отдать последний долг памяти. Голову Гренца он прибил на самом верху трофейного ряда, набив глазницы ватой и вставив поверх так удачно подобранные стеклянные глаза. Жаль, что медальон с именем мародера так и остался лежать у Попиля. И это был единственный целый из всех солдатских медальонов той чудной компании. Что ж во всяком случае пусть инспектор думает, что по миру бродит на одного военного преступника больше. Ведь он точно не знает, где его искать.Уходя после убийства из лавки таксидермиста, Ганнибал поймал себя на мысли, что теперь ему больше не надо убивать. Это была и не ужасная, и не приятная мысль, скорее легкое сожаление.Возвращаясь в Балтимор, интерн Лектер сошел с поезда, не доезжая конечной станции. Ещё по пути в Канаду, он заметил в пригороде Балтимора несколько выгоревших домов. После схватки с Дортлихом в Литве страшный сон Ганнибала Лектера изменился. Он больше не слышал душераздирающего крика Миши, не мельтешили перед глазами зловонные рожи. Ганнибал видел лишь пустые окна сгоревшего охотничьего дома, которые манили к себе, окутывая сладковатым запахом гниения, тишиной и покоем. Мёртвый дом звал его, и Ганнибалу хотелось подчиниться этому зову. Он не мог сделать этого раньше, пока по земле ходили те, кто ужинал с ним в том доме под завывание метели холодной зимой сорок пятого. Но теперь всё было конечно. За выгоревшими стенами стояли и молча глядели на него мертвые люди: отец, мать, сестра, няня, кучер, учитель Яков, немецкий летчик, четыре русских танкиста и обезображенный Кухарь. Все они встретили смерть здесь?— возле или внутри этого дома, и теперь он стал для них последним пристанищем, для всех кроме Ганнибала, который остался снаружи в мире дышащих и чувствующих, словно по недосмотру госпожи Смерти. Испытывая невыносимую тоску по ушедшей жизни и ощущая себя лишним в этом мире, Ганнибал расплакался. Выйдя из поезда он отправился к разрушенным обугленным домам. Смотреть в их черные бездонные окна?— было сродни заглядыванию в черный колодец собственного безумия.—?Как и зачем жить дальше? —?грозно звучал внутренний вопрос.Где-то вдали залаяла собака. Ганнибал вздрогнул и словно очнулся от мыслей. Вечерело. До города нужно было идти пешком весьма и весьма приличное расстояние. Холодало. Кинув прощальный взгляд на печальные строения, Ганнибал двинулся в путь.По дороге между живых, пахнущих дымом и хлебом домов изредка попадались и заброшенные. Их пустые одинокие окна-глазницы, напоминавшие глаза душевнобольных, источали холод и тоску. Ганнибал отметил для себя эту параллель. Он чувствовал себя, как и эти дома,?безжизненным, брошенным, замерзшим. Сирота, которому негде преклонить голову, без дома, без близких… без любви. Да и была ли у него эта любовь? Любил ли он сам или только вожделенно жаждал любви? Любили ли его? Любовь отца? Любовь матери? Или её, ещё задолго до взросления Ганнибала, отняла у него сестра Миша? Миша! Любил ли он её? Он знал, что в целом мире лишь она одна любила его искренне. Он столько раз хотел унести её в лес или избавиться другим способом, но не мог. Его руками и ногами всецело владело чувство глубокой нежной привязанности, а также страх за то, что кто-то причинит сестре боль. Сколько раз он просыпался в своей комнате от гулкого липкого страха. В кошмаре снова и снова являлся ужасный старик в белой одежде, сидящий в клетке из металлических прутьев. Он смотрел пронизывающими недвижимыми глазами и медленно повторял красными губами: ?Я съем твою сестру, Ганнибал Лектер. Ты же хотел от неё избавиться? Я помогу тебе?. Нет! Кричало в ответ маленькое детское сердечко, не замечая, как в него вошел страх, а за страхом подозрительность, за нею отчужденность, а там и презрение. И всё во имя Миши, но Мишу убили и съели. И теперь все, кто был замешан в этом, умерли. Умер Ганнибал Лектер. Умер даже Бог.С этим существом, как говорили Ганнибалу всемогущем, у него сложились самые неприятные отношения. Бог, про которого столько рассказали, что он может всё, тот самый Бог, который любит всех, как своих детей. Так вот тот самый Бог, как он смел допустить такое, чтобы на свете случилась чудовищная война, свидетелем которой стал Ганнибал, та война, которая отобрала жизни всех его близких, та война, которая и породила всех этих Милко и Грутасов?! Ганнибал не нашел никакого другого ответа кроме того, что этого якобы любящего Бога не существовало, а был совсем другой кровожадный и хитрый, уважающий силу и дарующий её, равно как и удачу, только таким же как он: наглым, умным, смелым и кровожадным.Ганнибал примерил на себя этот мерзкий и прекрасный наряд. Но теперь, после свершенной мести, стоило ли снять его?На губах остался привкус, нежный сладкий ни с чем несравнимый привкус чудовищной и невольной крайней трапезы каннибала. Вкус плоти Гренца.—??Что, съел Дортлиха? Он на вкус был верно как рыба??А вот задавший этот вопрос Грутас был мягок, упруг, сладок и горек. Его вкус возбуждающий и взрывной вонял страхом. Откормленный, надушенный, напомаженный, но все такой же хищный Грутас. Особый вкус. Особый шик поедать хищника. Ганнибал жалел, что в своё время так и не отведал плоти ни Дортлиха, ни Колнаса. Но наверняка Колнас был бы на вкус, как откормленный рождественский гусь, а Дортлих, тут, Ганнибал поморщился усмехнувшись, тут он бы согласился с Грутасом. Рыба. Точнее даже ни рыба, ни мясо, а что-то мерзкое и нездоровое, гнилое, ущербное. А вот Милко он не стал бы пробовать ни под каким предлогом. От него и при жизни несло дерьмом, не хватало чтобы этот смрадный запах преследовал его всю оставшуюся жизнь.Во вкусе же Гренца была победа. Вспоминая, как он жевал его глазные яблоки, Ганнибал почувствовал, что рот наполнился слюною. Через минуту захотелось есть. Ганнибал уже жалел о том, что так рано сошел с поезда. Но с другой стороны сейчас у него было много времени чтобы думать, а пеший ход наиболее этому способствовал. И Ганнибал думал, думал о том, что, видимо, все люди на земле имеют свой собственный особенный вкус…—??Держи её крепче! Да, крепче я сказал! Башку её от меня отверни! Да, штоб тебя, Милко! Отверни башку, чтоб она мне в глаза не смотрела!??— эти слова лились словно с неба.—?Ганнибал, что же я ещё о вас не знаю? Что таит в недрах себя ваш удивительный гений? —?возник в голове образ профессора Эйбмана.—?Много чего, профессор,?— отвечал воображению Лектер.Именно с тех пор в привычку Ганнибала войдет ассоциировать каждый запах человеческого тела с набором трав для жарки, запекания или тушения. Ему будет непередаваемо приятно, находясь рядом с красивой женщиной, знать, что её тело предстанет неимоверно вкусным под тем или иным соусом. Иногда он будет сходить с ума от желания претворить свои представления о прекрасном в жизнь, но, всё же понятие о женщине, воспитание и понимание, что эти чудные создания более приятны в живом виде, останавливали его. И вообще как-то странно складывалось, но некоторых людей Ганнибал никогда не видел в качестве блюд на своем трапезном столе, и наоборот, иных не представлял ни в случайных попутчиках, ни в знакомых, ни в просто проходящих мимо безразличных людях, только исключительно в виде стейка или хм, ну не будем об этом. Его всегда невероятно забавляла эта метаморфоза. Особенно жадно Ганнибал смотрел на детей, но он никогда не позволял себе прикоснуться ни к одному ребенку в этом смысле. Он знал, что нет ничего вкуснее, чем нежное детское мясо, но пусть было бы трижды проклято это знание, сделавшее его подобным гурманом. В этой связи россказни князя Андрея, признания Верже и многих других воспаляли в нём почти эротическое возбуждение. Они не знали, что расписывая в красках свои экзерсисы, воспламеняли в каннибале, знакомом со вкусом детской плоти, желание изощренного убийства.Кларисса была не такой. Она игралась в силу, но по сути была спасателем, хотела быть ученым, жадно с азартом ученика слушала лекции о жизни, пытаясь перестать быть жертвой. Она много чем была травмирована и много чего боялась, но доктор знал, как её вылечить, знал как помочь. Он был очень рад тому, что она мгновение назад проявила верность ему, а не бюро. Все же он слишком много отдал ради этого момента приближения друг к другу.Он так и простоял весь день пока не стемнело, замерев с биноклем в руках, наблюдая за обычной жизнью необычной женщины, словно не насмотрелся на неё в Америке. В Старлинг не было изящества и грации, восточной сдержанности и точности движений, но доктор всё равно не мог оторваться. Кларисса продолжала изучать документы, потом, обнаружив библиотеку, решила поискать ответы там. Иногда она снова подходила к телефону и стояла перед ним в нерешительной задумчивости, иногда сосредоточенно искала скрытые жучки или камеры слежения, но наступила ночь, и сон взял свои права. И вот только тогда под покровом ночи в комнате, где спала Старлинг, появилась тихая тень. Она легкими шагами отправилась на кухню, оставив в холодильнике новую порцию еды, а затем вернулась к крепко спящей женщине, постояла, вдыхая осторожно и взволнованно, любуясь своей пленницей, и, оставив новое послание на столе, исчезла также незаметно как и появилась.