Глава 1 (2/2)
Тем ошеломительнее будет напомнить о его наличии.
Удовлетворившись результатом, он отошёл к столу, что-то выбирая среди разложенных там вещей. Словно потеряв интерес к прикованному. Припухшая щека колет сотней острых иголочек, к ней прижимается невидимый ёж. К счастью, иголки ненастоящие, незримые. Слизнуть кончиком языка красную отметку у губ, послать истязателю новый взгляд, перенасыщенный металлом. Сплюнуть на пол.
Не без мрачного удовлетворения. Не без мстительной искры. Не без затаённого опасения. Эту выходку словно не заметили.
И, конечно же, не заметили и взметнувшийся страх на дне зрачков, стоило рассмотреть, что именно держит в руках обернувшийся мужчина. Медленный шаг, чтобы можно было прочувствовать неотвратимость. Мягкий смешок, доходящий до костей, чтобы знал своё место и роль. Лёгкое касание металла к щеке, чтобы заворожённость поволокой затмила взор в том единственном глазу, чьей цвет не застилает линза, скрывающая эмоции… Щелчок. Дрожь. Он разрезал одежду.
Не пожалел ничего — вычурная рубашка, тонкий пояс, кожаные шорты и чулки. Разрезать обувь не получилось бы, её он просто снял, огладив пальцами ноги, снимая с них остатки порушенного лезвиями белья. Внимания стали не лишись и тонкие цепочки на шее, перерезанные медленно, с неторопливой размеренностью, от которой трепетали чуть тронутые тушью ресницы.
Разве что браслеты с правой руки он снял почти ласково, осторожно выпрастывая их из-под фиксаторов. Мгновение, не оставшееся безнаказанным: едва почуяв слабину, игрушка взбрыкнула, зарычала, силясь вырвать руки, врезать лбом куда придётся, повалить на пол… Получилось только усадить, под новую порцию смеха. Руки перехватили, пощечина обожгла уже другую щеку. Трещина на губе сдалась, разошлась, по подбородку потекла капелька крови. — Несносный. Угомонишься сейчас, или?.. Это звучало не соблазнительно. Настораживающе.
— Угомонюсь, дядя… — Хороший мальчик. Небрежная ласка по груди, пальцы задевают соски. Символизируют награду за покладистость, а на деле — словно потрепали пришлого пса по холке за то, что напрудил лужу не на клумбу с розами, а культурно, в травку.
Кровь с подбородка слизнуть удалось плохо, сплюнуть её уже не решаешься.
Только выжидать, наблюдать, оценивать.
Новый рой мошек и гудение в ушах за непослушание — не самое интересное, что можно получить. Оно слишком отвлекает, путает. Отступает на шаг. Взгляд карий, почти чёрный — тёмный орех, благородное дерево, подсохшая на песке кровь. В ярком освещении кажется, что его тёмные волосы светятся лоском ленивого серебра, прямо над головой, ореолом… нимб?
Смешно. Пристальный взгляд. Стыд, впитываемый каждым человеческим существом с молоком матери, берет своё, и игрушка сводит ноги, закрывается. Унизительно обнажённая, беззащитно голая. Нет шкурки, за которой можно спрятаться, нет ткани, которая ничего не скрывает, но позволяет чувствовать себя увереннее.
— Зачем ты прячешься? Убери руки. — Не указывай мне.
Он не отвечает. И нет новой пощёчины, что удивляет ровно до того момента, пока он не возвращается от стола с чем-то новым в руках. Отбиться не получается, слишком уверенны его движения, слишком лишает воли новый замах, так и не завершившийся ударом.
Цепи натягиваются сильнее, ещё не задирая руки, но заставляя держать их вверху, согнув в локтях.
Фиксаторы теперь и на бёдрах, распорка из стали.
Унижение становится полным, дыхание сбивается, эмоции зашкаливают.
Почти сладко.