Часть 3 (1/1)

Хэ Тяню казалось, что он сошел с ума. Нет, не так. Он определенно, совершенно точно сошел с ума. И это было восхитительно. С каждым днем, каждым часом и каждой минутой оторваться от Рыжего становилось все сложнее. Все сложнее – заставить себя уйти, отвернуться. Выпустить из поля зрения колючие, но парадоксально теплые глаза, и тонкие поджатые губы, и кончики ушей нежно алеющие. Наблюдать за тем, как Рыжий уходит, как отдаляется от него, становилось все сложнее; вид его спины, растворяющейся в толпе, оседал под ребрами чем-то острым и болезненным, стягивал сердечную мышцу жгутом так, что казалось, ни дефибриллятором, ни прямым массажем здесь уже не помочь. Но Рыжий возвращался. И сердце возвращалось к жизни вместе с ним. Все сложнее было Рыжего отпускать – но Хэ Тянь отпускал. Сжимал зубы до скрипа, легкие свои изжевывал в лоскуты, чтобы кислорода поменьше требовали; чтобы поменьше напоминали, что его кислород вдруг обрел физическую форму, воплотился в человеке, ставшем всем за считанные дни. Хэ Тянь прикрывал глаза – и Хэ Тянь отпускал. Потому что весь Рыжий, казалось, был соткан из моря, огня и свободы. Казалось, отбери у него не только все разом, но хотя бы что-то одно; попытайся погасить, засадить в клетку, надеть поводок и отдавать приказы – и все покатится по наклонной, прямиком к херам. Как Хэ Тянь не мог заставить Рыжего перестать проваливаться взглядом в морскую рябь – так он не мог силой его к чему-то подталкивать и принуждать, привязывать к себе против воли. Даже если хотелось. Собственнической, ублюдской натуре – всем нутром жаждалось. Но впервые за всю свою однотонную, насквозь пропитанную гнилью жизнь Хэ Тянь о ком-то думал больше, чем о себе – это ощущалось непривычно, странно. Возможно, было бы даже пугающе, если бы не чувствовалось настолько правильным. Хэ Тянь отпускал. И Хэ Тянь возвращался в свою полупустую квартиру, которая вдруг начинала ощущаться бесконечно огромной, слишком большой для него одного, для его одиночества, для его едва трепыхающегося сердца, казавшегося омертвевшим без Рыжего. Хэ Тянь падал лицом в диван, не доползая до спальни, не находя в себе сил на то, чтобы даже стянуть ботинки – и разрешал себе приглушенно скулить в обивку. А потом все равно поднимался. И тащился на кухню. И вливал в себя едва ли не литрами кофе и никотин. Привычная бессонница начинала принимать новые очертания. Еще считанные недели назад он не желал сталкиваться с тем, что приходило к нему во снах, восставая из прошлого во всей своей уродливой красе. Сейчас же не желал сталкиваться с тем, что могло встретить его по утру. Если раньше Хэ Тянь мучился бессонницей потому, что боялся засыпать – то теперь он боялся просыпаться. Боялся обнаружить, проснувшись, что Рыжий был всего лишь сном. Маревом. Вывихом психики. Что самый прекрасный мираж случился с ним, пока он спал, а теперь, когда черноту ночи разбили на атомы солнечные лучи, придется заново учиться существовать в реальном мире. В мире без. Хэ Тянь не думал, что смог бы. И определенно знал, что не захотел бы. Как вообще можно снова смириться с существованием, когда только-только узнал жизнь, прикоснулся к ней кончиками пальцев, попробовал ее на вкус? А у жизни вкус соли – думал Хэ Тянь. Потому что солью отдавали поцелуи Рыжего. И этих поцелуев с каждым днем становилось все больше. Прикосновений – все больше. Все сильнее Хэ Тянь в Рыжем растворялся и все яснее понимал, как сильно ошибался всю свою долбаную жизнь. Цинизм и эгоцентризм были чем-то привычным, рутинным. Рассказы о любви-на-века, слащавые сказки о вечности-на-двоих – как причины для ядовитой насмешки, злого веселья. Долгие годы Хэ Тянь был уверен, что раствориться в ком-то другом – это потерять себя. Поэтому он не подпускал никого к себе близко. (их и не находилось, тех, кого хотелось бы близко подпустить) Но потом появился Рыжий. И теперь Хэ Тянь понимал, что чем больше в нем растворялся – тем больше находил себя. Понимал, что до этого самого себя совершенно не знал. От себя годами бежал, потому что понимал – ему не понравится то, с чем придется столкнуться, если бежать перестанет. Вот только с Рыжим все было иначе. Рыжий находил внутри него и вытаскивал наружу что-то такое, чего стыдится не хотелось; Рыжий смотрел на него так, что верить хотелось в самого себя, в лучшее в себе. Если бы Хэ Тянь все еще не оставался прагматичным циником, он бы, может быть, решил, что здесь замешана магия. Но дело было не в магии. Дело было в Рыжем. Он сам был магией. Никакой внутренний циник Хэ Тяня не смог бы побороть и прогнать эту мысль. Но потом Рыжий уходил, исчезал, растворялся – а Хэ Тяню оставался только скулеж в обивку дивана, литры горького кофе через глотку и сигаретная смола, облепившая легкие. И так до тех пор, пока он опять не видел Рыжего. И солнце опять не показывалось из-за горизонта, разбивая черноту ночи осколками, и все страхи, весь панический тремор разбивая вслед за ней. Хэ Тянь все еще практически ничего не знал о Рыжем, с голодным любопытством ловя каждую его реплику, каждый взгляд, каждую случайную оговорку. Примечая каждую мелочь в его поведении. Ему нравился редкий сухой сарказм Рыжего, нравилось, как он теребил мочку уха, когда задумывался, нравилось замечать, как яркий огонь в его глазах остывал до теплой карамели, нравилось смотреть из-за угла на то, как он трепал за порванным ухом местного бродячего пса, называл его ласково ?бесполезной тварью? и продолжал подкармливать. Но Хэ Тянь все еще. Не знал.Почти.Ничего. И это не было важно –Это же было пиздецки важно. Хэ Тянь хотел знать все, каждую деталь, подробности каждой секунды его жизни. Хотел знать о его прошлом и настоящем, о том, где его семья и друзья, почему он кажется таким же одиноким, как сам Хэ Тянь, откуда взялась эта боль в глазах, в движениях, почему она продолжает таиться в скулах и тенях под глазами, не столько различимая зрением, сколько ощутимая нутром. Хэ Тянь жаждал, нуждался в том, чтобы узнать историю Рыжего. Но в то же время все явственнее избегал этой истории. Временами он замечал странности в поведении Рыжего – но списывал их на случайности, на собственную паранойю, на инстинкты, привыкшие подвох искать. Временами он задумывался, почему Рыжий почти ничего не говорит о себе. То есть, Хэ Тянь мог понял нежелание, неумение раскрывать душу тут же, выворачивать ее наизнанку первому встречному – думать о себе, как о первом встречном для Рыжего, было горько; Хэ Тянь горечь упрямо, яро сглатывал, загонял ее под кадык и топил в кофеине и никотине. Хэ Тянь и сам не был тем, кто легко о себе говорил, кто выставлял свои ножевые и колотые напоказ – так что он мог понял. Но Рыжий не говорил о себе совсем. Абсолютно. Никогда. И это не было нормальным. И Хэ Тянь это игнорировал. Как игнорировал и то, что до сих пор не знал имени Рыжего. Но в целом Рыжий говорил все больше, и отпускал себя все чаще, и эмоции его вырывались наружу все ярче – вихрем, ураганом, и Хэ Тяня засасывало в них, швыряло ими по полюсам, поднимало все ввысь, и ввысь, и ввысь. И он этим наслаждался. Все отчетливее Хэ Тяню казалось, что он знает Рыжего, что вместо считанных недель они знакомы долгие годы, они успели изучить друг друга, досконально и тотально, забраться друг другу в такие глубины, о которых не знали сами – этого было достаточно. Нихрена этого не было достаточно. Но Хэ Тянь не мог избавиться от все нарастающего ощущения, что, когда он узнает – что-то разобьется. Разрушится. Что небо хлынет сталью к земле и задушит его. Уничтожит его. Он захлебнется морской рябью, заставшей острыми лезвиями поперек глотки. Встряхиваясь, Хэ Тянь гнал эти мысли от себя и фыркал насмешливо. Глупость какая. Еще большая глупость, чем его новый страх перед морем – перед взглядом Рыжего на море, к которому тот возвращался. И возвращался. И, блядь, возвращался. А еще – редкостная трусость. Так что Хэ Тянь говорил себе, что он все еще хочет знать – и он действительно хотел. Но только тогда, когда Рыжий готов будет рассказать, вспороть себе грудину и вытащить наружу то, что там, за ребрами; препарировать каждый свой давний шрам. Хэ Тянь прекрасно понимал, насколько это сложный и болезненный, попросту ужасающий процесс – и он был готов принять все, что Рыжий захочет на него обрушить. И с последствиями этого он тоже готов был встретиться. Должен быть готов. Собственное терпение и мысленный речитатив ?не-дави? начинал набивать оскомину, но совсем недавно незнакомая – теперь даже слишком знакомая потребность защищать и беречь нарастала стремительнее всего прочего; оглушала сильнее всего, что когда-либо было в Хэ Тяне. Вот только он смотрел на Рыжего, смотрел на его жилистую, поджарую фигуру; лапал взглядом его длинные крепкие ноги, его узкие бедра; следил за его удивительно гибкими, порой какими-то животно-грациозными движениями – и во рту все равно пересыхало. И пальцы кололо. И внутренности скручивало в узлы. Хэ Тянь проваливался в их поцелуи. Хэ Тянь проваливался в Рыжего. И ему хотелось больше.Больше.Больше. Иногда Хэ Тяню даже казалось, что больше хочется не ему одному. Что не ему одному мало. Что не он один жадный. Иногда, когда Рыжий кусал его губы особенно жарко. Когда впивался пальцами в бедра особенно голодно. Когда его приглушенный рык тонул в глотке Хэ Тяня. Начать надеяться было так легко. И так страшно. Потому что Хэ Тянь не знал, что от него останется, если эта надежда ни во что не воплотится. Если ему только мерещится ответное в Рыжем, если это не реальность – только воображение, принятие желаемого за действительно. Если Рыжий – просто греза, которая однажды развеется. Впрочем, Хэ Тянь знал, что после себя Рыжий от него ничего не оставит. Потому что он и был ничем до Рыжего. Так что Хэ Тянь заталкивал страхи поглубже в себя, игнорировал их так же, как игнорировал долгие годы до этого – он-то думал, что бояться попросту разучился, но Рыжий появился в его жизни, и своим появлением развеял очередную иллюзию. Развеял иллюзию того, что Хэ Тянь в принципе жил до этого. Он не жил. Он вообще жизни до Рыжего не знал. И хотя так часто сам Рыжий казался Хэ Тяню иллюзией и миражом – он оставался самым реальным, самым настоящим, что случалось в жизни Хэ Тяня. Хэ Тянь уже не удивлялся таким парадоксам и контрастам.Хэ Тянь начинал к ним привыкать. И определенно ими наслаждался. Потому ему не было страшно – ему было пиздецки страшно, – когда Рыжий впервые переступил порог его квартиры. Это место ничего не значило, оно не было ему домом, с ним не было ничего связано; и все-таки то, что Рыжий оказался здесь, на его территории, что Рыжий доверился и пришел сюда, что Рыжий попросту был – ощущалось пиздецки важным. Хотя не должно было. В прошлом Хэ Тяня осталось столько парней и девушек, он давно сбился со счета, это давно перестало иметь значение; секс был просто сексом, люди были просто сменявшимся потоком лиц – он не запоминал черты, не запоминал имена, равнодушно выбрасывал оставленные номера. Хэ Тянь не привязывался к людям. Хэ Тянь не мог привязаться к кому-то за считанные недели так, что не представлял себя больше без него. Но… Но. Рыжий стоял в коридоре, немного ссутулившись, втянув голову в плечи; настороженный, прячущий за раздражением растерянность. А Хэ Тянь смотрел на него. И хотелось провести рукой по собственной грудной клетке, чтобы проверить, не вышибла ли еще ребра истерично колотящаяся сердечная мышца. Столько лет существования в этих стенах, но только сейчас – первые секунды, которые хотелось бы в памяти сохранить. Существовала крохотная, почти незаметная часть Хэ Тяня, которая продолжала надеться – может, это просто спортивный интерес, сухая жажда, какая-то животная потребность; может, если он получит Рыжего, получит то, чего так оглушительно хочется – его отпустит. Эта нужда отпустит и все станет, как раньше. Серо.Пусто.Безлико. …как раньше не хотелось. Но почвы под ногами больше не было, казалось, каждый новый шаг может опрокинуть его в пустоту, заставить лететь, лететь и лететь, пока приземление не засхерачет позвоночник к чертям. Хэ Тянь прикрыл глаза на секунду, отрезая себя от Рыжего, отрезая себя от тепла, от солнца, от огня. Рыжего хотелось. Хотелось не только физически. Хотелось во всех смыслах, мыслимых и немыслимых, логичных и нелепых, нуждающихся, правильных, светлых, сводящих с ума смыслах. Черт. Открыть глаза. Неловко прокашляться. Спросить: – Хочешь чего-нибудь? Получилось хрипло, неуверенно. Рыжий тоже выглядел неуверенно, он продолжал мяться у входа, плечи сутулились все сильнее, настороженность нарастала, заострялась с каждой секундой и начинала походить на чистый страх, искрящий оголенными проводами. Хэ Тянь нахмурился. Рыжий выглядел так, будто его загнали в клетку, еще мгновение – раздастся щелчок замка, и его отрежет от мира прутьями решетки. Море.Огонь.Свобода. Стоя сейчас, здесь, Рыжий, кажется, думал, что рисковал как минимум свободой – и все равно не сбегал. И все равно упрямо продолжал стоять на месте. Рядом. На расстоянии выдоха. Боль смешалась в солнышке с теплом, долбанула по жилам таким разрядом, что Хэ Тянь вздрогнул. И отвернулся. В тот момент он уже знал, что ничего не будет. Не сегодня. Та часть его, которая продолжала твердить, что все закончится, стоит получить, в чем нуждается; что его отпустит; что Рыжий перестанет иметь значение – наконец заткнулась окончательно. И только когда она заткнулась, до Хэ Тяня дошло, что он не надеялся на это. Он этого боялся. Возможно, Рыжий уничтожит его – но это того стоило. Ржавые зубья капкана на его внутренностях разжались; до этого Хэ Тянь даже не подозревал о его существовании. Он глубоко втянул носом воздух. Он поднял взгляд на Рыжего. Сконцентрировался на нем. И улыбнулся. – Правда, кроме кофе у меня мало что найдется. Но мы можем заказать еду на дом. Теперь пришел черед Рыжего хмуриться. Складка между его бровей заострилась, и губы поджались, вытянулись острым лезвием. Хэ Тянь наконец выдохнул. Даже если внешне казалось, что Рыжий только сильнее напрягся, нутром Хэ Тянь чувствовал, как на деле изрядная доля этого напряжения схлынула, растворилась в чем-то другом, беспокойном – но более мягком. – И что ты тогда жрешь? Хэ Тянь моргнул. Еще раз моргнул. И рассмеялся. Это было настолько странно – и настолько в духе Рыжего, что Хэ Тянь не мог не рассмеяться. Если что-то и могло заставить Рыжего забыть о себе – так это беспокойство о ком-то другом. О нем, Хэ Тяне. Тепло слизало боль с изнанки, затопило все нутро и вдруг стало так легко-легко, как не было ни разу в жизни. О Хэ Тяне давно никто не беспокоился. Возможно, никогда. Они долго спорили о том, что именно закажут. Еще дольше Рыжий хмуро отчитывал Хэ Тяня за его скотское отношение к собственному желудку – самому Хэ Тяню оставалось только кусать щеки изнутри в попытке скрыть наползающую на лицо улыбку и то, насколько он каждым раздраженно-рычащим словом наслаждался. Судя по тому, как Рыжий глаза закатывал и как кончики его ушей знакомо алели – скрывать получалось хреново. Ну и черт с этим. А потом они прошли вглубь квартиры, и брови Рыжего все сильнее сходились к переносице, и растерянность с каждым новым шагом все отчетливее проступала на его лице; понимая причины этого, Хэ Тянь сглатывал горечь. Да, его полупустая квартира больше походила на заброшенный, пыльный выставочный зал, чем на жилое место. Здесь не нашлось бы ничего, ни одной мелочи, которая могла бы что-то рассказать о Хэ Тяне; в голых стенах и темных углах можно было отыскать только призраки одиночества, тоски, которые годами жрали его изнутри. Хэ Тяню всегда было плевать. Хэ Тянь приходил сюда выспаться – когда от усталости вырубало так, что это было лучшей панацеей от снов. Еще принять душ. И выпить кофе. Переодеться. Простые рутинные действия, ничего больше. Хэ Тянь впервые в своей жизни об этом пожалел. В эти секунды понял, что ему хотелось бы, чтоб Рыжего укутало теплом, когда он вошел сюда. Укутало уютном, светом – но ничего из этого в Хэ Тяне не было. А значит, и в его доме – технически доме – тоже ничего из этого быть не могло. Огромная полупустая квартира. Заброшенный, пыльный выставочный зал. И Хэ Тянь, полупустой внутри. Заброшенный. Пыльный… Не успел Хэ Тянь толком обдумать эту мысль, ужаснуться ей или смириться с ней – Рыжему на глаза попался ноутбук. И в его взгляде, потухшем, болезненном, вдруг что-то загорелось. Вспыхнуло искрой, в которую Хэ Тянь тут же отчаянно вцепился, отрешаясь от того, что происходило в собственной голове. – Хочешь что-нибудь посмотреть? Рыжий тут же отвернулся, буркнул что-то отрицательное, стараясь казаться равнодушным, бесстрастным; но знакомо алеющие кончики ушей выдавали. Как и искра, все еще тлеющая в глазах. Смех приятно завибрировал в глотке Хэ Тяня. Кажется, его променяли на ноут. Ну и ладно. Он может смириться с этим. (на один вечер) При выборе фильма они остановились на ?Звездных войнах?. Хэ Тянь не удивился – нет, ни капли, – что Рыжий не только его не смотрел, но, казалось, даже о нем не слышал. Всякое случается. Это неважно. Неважно. Неважно. А тем временем Рыжий уже погрузился в просмотр весь, от макушки до пят. Вся его привычная угрюмость, ворчливость, замкнутость с каждой минутой все явственнее отходили куда-то на второй план, оставляя после себя чистый восторг и увлеченность; всегда угрюмый Рыжий почти утыкался носом в экран на особенно интересных ему моментах; всегда молчаливый Рыжий задавал Хэ Тяню вопросы, и, забываясь, хватал его за руку. Хэ Тянь, тот из них двоих, кто обычно сыпал бессмысленным потоком слов, чтобы заполнить тишину – в этот раз предпочитал помалкивать и ловить каждую эмоцию Рыжего, каждое движение, каждое случайно-не-случайное прикосновение. Рыжий вдруг стал таким открытым.И ярким.И чистым. Как ребенок, которому подарили долгожданную игрушку на день рождения. За все недели знакомства Хэ Тянь не видел его таким ни разу; не подозревал, что ему выдастся шанс, улыбнется удача увидеть Рыжего таким. Конечно, Хэ Тянь припоминал, что в свое время тоже был в восторге от первого просмотра ?Звездных войн? – но Рыжий эмоциями искрил так, будто вообще впервые в жизни что-то смотрел, и это совсем не казалось странным. Нет. Для странностей Хэ Тянь был слишком сконцентрирован на том, как даже глаза Рыжего восхищенно блестели на таких моментах, которым он сам никогда раньше не придавал особого значения – а теперь выходило увидеть их под совершенно новым углом. С Рыжим вообще весь мир показывался под другим углом. Ярче. Красочнее. Будто до этого Хэ Тянь видел всю вселенную в черно-белом цвете, и только с появлением Рыжего она взорвалась красками, осевшими на его сетчатке. Вот только Хэ Тянь все равно происходящее вокруг себя едва улавливал. Потому что в центре этого фейерверка – Рыжий. И взгляд Хэ Тяня был прикован только к нему. В конце концов Рыжий все-таки заметил, что Хэ Тянь смотрел отнюдь не на экран ноутбука; спросил, пытаясь за ворчанием скрыть смущение: – Ты фильм вообще смотреть собираешься, идиот? Не удержавшись, Хэ Тянь улыбнулся широко до боли в скулах, и впрямь, как идиот – потому что Рыжий, минуту-другую назад подскочивший на месте и схвативший за руку во время ?Я твой отец?, до сих пор его за руку держал; не отпустил, даже заметив это. Только пальцы их переплел. Радоваться этому все еще было глупо. Было ребячески. И вообще, уже пора бы привыкнуть… Но внутри у Хэ Тяня становилось так тепло-тепло и светло, когда хватка Рыжего усиливалась – Хэ Тянь вообще не думал, что там так светло может быть. И было плевать на все рациональное. И логичное. Совсем плевать. – У меня есть кое-что поинтереснее для просмотра, – неожиданно хрипло просипел Хэ Тянь. Рыжий отвернулся, буркнул себе под нос ?шутник хуев?, но руку так и не убрал; даже в полутьме комнаты было видно, как вспыхнули краской скулы. Вот только Хэ Тянь не шутил. Рыжий смотрел фильм – а Хэ Тянь смотрел на Рыжего. И думал, что ничего лучше в своей жизни не видел. А потом все закончилось, и произошло это как-то парадоксально быстро; Хэ Тяню казалось, даже если бы ему предоставили вечность, на протяжении которой можно было бы просто наблюдать за Рыжим – этого все равно было бы мало. Хэ Тяню всегда было бы мало. Но завершающие титры уже бежали белыми строками по экрану, а Рыжий по-совиному моргал своими сонными усталыми глазами, шею разминал, выставляя ее напоказ вот так, прямиком под голодный, жадный взгляд Хэ Тяня, который сглатывал. Сглатывал. Желание свое сглатывал, эту отчаянную, пламенем опаляющую нутро жажду. А потом Рыжий встал. Рыжий потянулся, разминая плечи, напрягая бицепсы так, что жилы вздулись под кожей. Хэ Тянь знал, что сегодня ничего будет. Не будет. Но все-таки ему пришлось моргнуть. Пришлось заставить себя опустить голову. Пришлось… Всего один полушаг вперед, скользнувшие по паркету ноги Рыжего. И Хэ Тянь замер. Почувствовал, как сердце скакнуло в глотку, остро и больно вспороло ее изнутри отчаянным, злым зигзагом. Тут же скользнув на пол, на колени, Хэ Тянь бессознательно толкнул Рыжего назад, заставляя его вновь завалиться на подушки и игнорируя возмущенный рык. Стопа Рыжего тут же оказалась в его руках, пальцы перепачкало алым. – Какого… – начал Хэ Тянь, хмурясь, пока паника долбила по черепной коробке кувалдой. В ушах звенело. Нутро треморило. Зато хватка рук оставалась удивительно спокойной, твердой, пока Хэ Тянь мягко – но с силой, не дающей так просто вырваться, сжимал ногу Рыжего в своих ладонях. Подняв тяжелый, холодный взгляд, Хэ Тянь приказал: – Сиди здесь. Неожиданно, но Рыжий действительно остался сидеть, выглядя непривычно покорным, едва ли не испуганным – Хэ Тянь почувствовал себя только сильнее разрушенным. Но для этого будет время потом. Как и для вопросов. Сейчас же он ломанулся в ванную, за аптечкой. Спустя десять минут, когда окровавленные ноги Рыжего были обработаны, когда на них не обнаружилось ни одного пореза, когда Хэ Тянь, игнорируя все возможные протесты, заставил Рыжего подняться и осмотрел его с головы до ног, убедившись, что никаких ран на нем нет, что на одежде, на обивке дивана нет ни одного красного пятна – Хэ Тянь сидел на полу, подперев голову рукой, и сверлил взглядом красный след, оставленный на паркете. Отпечаток ноги Рыжего. – Наверное, это соус, – в десятый раз повторил Рыжий. – Мы же ели, пока смотрели фильм. Или, может, краска какая. Блядь, да я просто во что-то вляпался, Хэ Тянь. Вляпался, – рассеянно думал Хэ Тянь, все так же не поднимая взгляда. Пиздецки вляпался. Молчание. Тишина, затянувшая горло удавкой. – Хэ Тянь, – тихое, умоляющее. – Хэ Тянь, посмотри на меня. И Хэ Тянь посмотрел. – Это случайность. Взгляд мазнул по нескольким ватным тампонам, перепачканным алым. А потом Хэ Тянь опять посмотрел на Рыжего, заглянул в его фонящие испугом, концентрированным отчаянием глаза. Заставил себя улыбнуться. – Да, – произнес как мог ровно, спокойно. – Конечно. Случайность. Соус, наверное? В глазах Рыжего все еще читалось недоверие, отчетливое осознание того, как глупо это оправдание звучало, когда пальцы Хэ Тяня – вот они, все еще перепачканы алым; но выдох Рыжего, хриплый, тяжелый, отдавал болезненным облегчением. Он думал, что Хэ Тянь принял правила игры. Прикрыв глаза, Хэ Тянь зарылся лицом ему в колени и тут же почувствовал чужие пальцы в своих волосах. Нежно. Правильно. Успокаивающе. Но паника в груди никуда не делась, даже когда Хэ Тянь обвил лодыжки Рыжего руками и прижал его к себе так крепко, как мог, все еще стоя перед ним на коленях. Поклоняясь ему. Нуждаясь в нем. Рыжий думал, что Хэ Тянь принял правила игры. Но он не принял. Теперь – нет.Он понимал, что больше не сможет игнорировать собственное не-знание, не сможет бежать от него, не сможет закрывать глаза на странности, на нестыковки, на то, как в боли тонула теплота карих глаз, глядящих на морскую рябь. Не сможет. Не тогда, когда кровь Рыжего на собственных пальцах все еще ощущалась тяжестью.