1 (2/2)
На оставшиеся патроны она покупает мясо и грибы. Электричество слишком дорого, приготовленная её руками еда здесь стоит примерно столько же, сколько покупная, но Ванде хочется что-нибудь придумать, а не просто слоняться без дела.Нужно искать себе занятия, чтобы изнутри черепной коробки не скреблись жалобно несчастные окровавленные воспоминания, прося внимания и неизвестно чего ещё.Здесь, в безопасности и тишине, скрежет их когтей звучит особенно громко.Ванда приходит домой, запирается, ставит продукты на стол. Садится на кровать, пока не понимая ещё, зачем, и начинает давиться сухими рыданиями.Пытается выкашлять из себя страх и память, выдавить их по капле. Получается плохо.
Вытирает глаза и не чувствует влаги. Слёз нет совсем. Как обычно.Хоть раз бы как в детстве: разрыдаться в голос, дуться на обидчиков целый день. А потом всё забыть и пойти играть как ни в чём не бывало.
?Завтра на поверхности наиграешься. В войну.?Она поднимается, нарезает мясо, закидывает в кастрюлю.
Думает о чём-то неуловимом, далёком. Всё-таки полегчало.Через полчаса открывает дверь, чтобы проветрить квартиру, и на пороге видит Хантера.
— В тоннелях всё тихо. Я пришёл пообедать.Он откуда-то знал, что она приготовит еду. Ванда не удивляется.Хантер перешагивает через порог, ставит автомат у стены, снимает шлем. И раскрывает руки для объятий. Теперь она удивлена по-настоящему.Ты правда рад, что я тебя встречаю?Его поцелуй отдаёт дымной горечью и колкостью наждака. Руки тёплые и сильные, пугающе-сильные. Ему ничего не стоит приподнять её над полом и оставить так висеть сколько угодно. Он отпускает её не сразу.Как странно. Непривычно.
Она накрывает на стол.
***После спирта еда кажется ей безвкусной. Ванда заваривает чай.Хантер поворачивается к ней, смотрит на неё в упор. Она сначала спокойно отвечает на его взгляд, но почти сразу смущается, опускает глаза.
Он хочет поговорить с ней, но не знает, о чём. С чего начать? О чём вообще говорят люди, когда остаются одни?Он думает о том, что она опять пьяна. Он вспоминает шрамы от пыток, и слова застревают в его горле. Он смотрит на её лицо и замечает другие шрамы - те, которыми она гордится. Тогда он проводит по ним костяшками пальцев, и ничего говорить не приходится.Ванда всё понимает.Она льнёт к его руке, так доверчиво и ласково — как тогда, во сне, и он окончательно сдаётся тому, что его терзает.Он поднимается, прикасается к ней, гладит её по волосам, обнимает.И так и не произносит ничего.
Слова здесь не нужны, они бессильны выразить то, что он чувствует, когда она отвечает на его прикосновения.?
Он думает: способен не только разрушать и уничтожать.
Он понимает: это очень важно сохранить. Это последнее хорошее, что с ним случилось.
Ванда выглядит счастливой. Она вся будто светится тихой радостью, и он осознаёт: она совсем его не боится.Она боится его оттолкнуть, боится ему надоесть или сделать неверный шаг. Боится повторения своего прошлого.Но не его.Его она... Любит?
***Ванда выходит на платформу, чтобы закурить, провожает Хантера взглядом.Наблюдает, как перед ним расступаются люди, даже те, кто из Ордена. Как его походка меняется по мере приближения к путям, из широких строевых шагов превращаясь во что-то звериное, отрывистое, беззвучное.Думает о нём. Не может перестать."Мой человек, вылитый из стали. Страшный, но только для других.Мой герой, во всём правый и заранее за всё оправданный. Я пойду за ним куда угодно.Только бы смотрел на меня так. Только бы прикасался. Только бы и дальше подавал мне пример того, как надо выживать.Интересно, ему не больно быть таким, какой он есть?Ему не холодно там, внутри себя?В каждом его движении — напряжение. Он не позволяет себе ни лишних жестов, ни лишних слов.Всё в нём выверено и сдержанно, заковано в чёрный кевлар.Что он прячет там, под своей бронёй?Я видела огонь в его глазах и бесконечное стремление к цели. Но эти вещи не могут занимать всю человеческую душу. Должно же быть что-то ещё.Когда он часами молчит, о чём его мысли?Я хочу понять его. И не понимаю. Только чувствую."Ванда приближается к людям, чтобы, сделав последний глоток дыма, выбросить сигарету в урну.Узнает в собравшихся вокруг "курилки" знакомых из сталкерских рейдов.Все приветствуют её, что-то спрашивают, рассказывают. Она старается сосредоточиться и ответить правильно, но постоянно отвлекается на непонятное чувство тревоги.Ей странно от всех этих протянутых рук, от нормального обращения. За годы жизни у красных она слишком привыкла быть нерукопожатной.В последние три года к ней тянулись лишь руки, сложенные в кулаки. И ещё одна: та, что схватила её за шкирку, подняла на ноги и поволокла в сторону нормальной жизни.А теперь - столько людей вокруг, и все какие-то... Обычные. Весёлые.Что с ними делать? Как говорить?На Севастопольской были другие, уставшие от войны. С ними было чуть проще.