Пепельный снег (1/1)
Она писала каждый день. Не всегда подробно, часто это были всего лишь записки, но не написать вечером, только-только проводив солнце, хотя бы пару строк герцогиня уже попросту не могла.
Теперь тот первый рассвет в родном доме, когда она не ясно, зачем нацарапала на клочке какого-то давно забытого на столе выделенной ей комнаты письма я живаа после, совсем не торопясь, на вид даже равнодушно, если забыть о десятиминутных метаниях с этим клочком в руке по комнате, жгла его на почти уже догоревшей свечке, пачкая пальцы в горячем ещё, но так быстро стынущем, пепле, казался ей каким-то ритуалом, чуть ли не началом служения её. Чему? Кому?
Так ли это было важно? Она чувствовала себя жертвой, почти в восторге от своей скорой погибели и смерти. А что смерть придёт быстро, в этом герцогиня ни капли не сомневалась. А вечером того же дня, вернувшись из сада крайне смущённой и сбитой с толку, как показалось её горничной, которую, впрочем, тут же выгнали прочь, даже несколько беспомощно и оттого совсем уже грубо, герцогиня села за стол, бросив на него принесённую бумагу и чернильницу, и долго писала всего каких-то, как оказалось впоследствии, полстранички. Сад у нас всё так же прекрасен в эту пору, мой друг. Он разгадал меня сразу. Неудивительно, я была открытой книгой для него всегда, не помню, говорила ли Вам, друг мой, - мы ведь близнецы. ?Вы страдаете? Считаете меня чудовищем. А себя – невинной жертвой? Может быть, полны решимости умереть? Вспомните, сударыня, что вы всегда, всю свою жизнь выбирали только то, что вам по вкусу. И, раз уж вы здесь, ваша смерть для вас явится не таким уж страшным огорчением, правда?? Как Вам это понравится? Меня только глаза его заставили тогда задуматься о том, кто из нас погубил первым. И разве я ему судья? Кто-нибудь?С тех пор герцогиня писала каждый день.
Оглядываясь назад через некоторое время, она находила смешными свои первые поспешные, отчаянные письма, иногда чуть не односложные записки, иногда – чуть не кругом исписанные огромные почтовые листы. Какие-то жалобы, страхи, опасения неведомого, смутная вина и едва ли не отвращение сквозили в то и дело прерывающихся, глупых, скачущих с одного на другое фразах. Они горели так же – обжигая пальцы, корчась, словно со стыда, стараясь поскорей исчезнуть и рассыпаться, стремительно сворачиваясь, пряча свой секрет, вспыхивая ярко и неудержимо и почти мгновенно затухая, так, что поджигать их приходилось не единожды. Но время шло. Своим чередом, по установленному порядку, очень неприметному, очень часто затронутому дыханием Жизни, как теперь ни странно было чувствовать это дыхание. Фердинанд был братом. Да, теперь он не боялся вести её под руку на прогулке и не уклонялся от невинного поцелуя, тёмные глаза временами выжидательно устремлялись на неё… И только. Но в такую минуту всё её существо переворачивалось от неясного предчувствия беды, ей казалось, что смотрят на неё глаза звериные, и она благословляла Небо за позволение спасти пусть не себя, но их. А он читал по глазам и всё старался не смотреть, пока не забывался снова. Герцогиня как-то утром улыбнулась. Этот день, как она потом узнала, стал маленьким праздником, который они отметить успели ещё только один раз. В душе её понемногу бледнели страхи и напряжённые ожидания. Письма стали обстоятельнее, фразы ровнее. В каждом она уверяла, что опасности нет, не без усмешки, а, впрочем, вполне серьёзно, сравнивала себя с девами-христианками кровавого Рима, усмирявшими львов. Удивлённо рассказывала, что живёт, словно в волшебном дворце, где буквально каждое её желание сбывается ещё до того, как она успевает его озвучить. Её комната стала её отрадой, всё в ней – свет, простор, цвета гобеленов и обивок, окна в сад, – всё радовало и оказывалось под рукой тогда, когда требовалось. Служанка, так не похожая на Кориолу – тиха, но улыбчива, расторопна и незаметна, как призрак. Книги появлялись тогда и такие, которых ждала герцогиня, ей только думалось о лесе – экипаж уже ждал её. Как-то ей со скуки вздумалось вышить салфетку; уже отослав служанку, она спохватилась, что не попросила взять побольше алого (в саду распустилась дивная лилия, которая так и просилась в узор), и, представьте, именно алого Диана и захватила побольше.
Конечно, герцогиня способна была сложить два и два. Несомненно, такая чуткость к её желаниям была заслугой Фердинанда. …По крайней мере, мой друг, я не лишилась его уважения. Никогда он не сделает того, чего я не захочу, а приобрести моё согласие обманчиво мирным существованием ему не удастся. Итак, я пленница, пленившая своего тюремщика. И, если выхода нет, то я утешусь тем, что нет выхода и для него. Теперь почти каждое письмо оканчивалось неясной угрозой, вызовом, без ярости, скорее с упрямым торжеством загнаннойв угол жертвы, осознающей отчаянное положение своего мучителя. Они горели ровно, эти письма, огонь не спеша пожирал их, со вкусом смакуя букву за буквой. Герцогиня уже не обжигала пальцев, с точностью до секунды зная момент, когда последний клочок следует опустить, позволив ему догореть и рассыпаться скрывающим все преступления и улики пеплом. А время шло. И, странное дело, всё чаще в мыслях герцогини её добрый друг из пепельных снежинок уступал место другу из плоти и крови, что находился рядом с ней. К нему так забавно привязывались её милые песенки, она снова училась слушать его голос, сидя в едва освещенной канделябром комнате, и слышать его она тоже училась заново, а, точнее, вспоминала давно забытое. Звериное ожидание сменилось почти спокойным, почти благоговейным светом. А она теперь не гадала, куда деть руки при встречах и не искала натянутых тем для разговоров. Он вспомнил как-то, что ровно год назад, в этот самый день, утром, она улыбнулась, в первый раз со дня возвращения. И они, словно малые дети, сбежали ото всех перипетий двора, бросив во всём разбираться кардинала, отметив этот день тем, что ни расстались ни на минуту, пока не наступила полночь. Правда после он странно сбежал и назавтра был совсем как в лихорадке. …А откуда у меня бумага, мой друг? Как я могу каждый день писать Вам, даже не задумываясь, как бы незаметно достать бумаги и чернил?…Он любит меня. Теперь я знаю, и худшего, мой друг, я не могу представить.…Он любит меня. Только теперь я понимаю, как ошибалась, думая о грехе, болезни, Боже, о чём я ни думала, с чем я ни рвалась бороться!..…Он любит. Насилие было бы желаннее этого чувства… – Так, значит, насилие было бы желаннее?! – она уже прекратила бормотать привычные, якобы не испуганные, заученные фразы, не имея сил защититься от волны его гнева и своего стыда, пустыми глазами сжигая по краю чуть обугленный листок, бессмысленно и бессильно белеющий в углу. Всё было кончено, а предательство всегда карается строже всего, по их общему убеждению. Ещё какие-то столь же пустые и разве для неё что-то говорящие фразы не к месту вспыхивали в сознании с треском кружев, болью от сломавшейся, царапнувшей затылок шпильки, травящее-жгущих поцелуев, к которым она тянулась, на миг уверовав, что и вправду можно так выпить смерть, здесь и сейчас. Было больно и странно, до дикости, неправильно, хотя в дальнейшем она клялась себе, что не могла отказать брату в некоторой бережности. Она ждала, что гром поразит их, или её сердце обратиться в какую-то мерзкую жабу и выскочит горлом, или Фердинанд вдруг покроется волчьей шерстью, взвыв на луну. Но ничего не произошло. И она спросила у причудливого завитка люстры, похожего чуть-чуть на кинжал (его теперь совсем не было видно, но он был там, наверху, она знала):– Это ты дал мне бумагу?– Да.– Я ваша, сударь. А потом что-то ещё нашёптывала ему, кажется, ту глупую песенку из пары слов, вытирая слёзы.На следующий день герцогиня не писала писем.