Глава 12 (1/1)

Людская зима выдалась пушистой и суматошной, мороз приятно холодит щёки и принцесса, скорее по привычке, натягивает на запястья рукава свитера, отрывается от дела своего кропотливого, в безоблачную голубую даль неба всматриваясь. Ей не комфортно, непривычно быть здесь. В одежде этой, в этих местах, где люди, люди, люди кругом и принцесса никогда не признается, что испытывает чудовищный страх, просто рядом находясь, на расстоянии вытянутый руки. Зародившийся в детстве, он на долгое время утих, придавленный заботами ледяного дворца, но стоило Эльзе на Земле очутиться, вновь дал о себе знать. Девушка встаёт из-за стола, разминает затёкшие плечи и шею, к окну подходит, закрывая ставни. Холода нет, как и привычного ощущения, что вещи на своих местах находятся, и она сама, внучка Снежной королевы, стоит там, где должна стоять. Скребётся ноготками по подоконнику, цепочку теребит задумчиво. Снежинки смахивает одну за другой, да только они прилипчивые, почуяв магию, не отпускают, кружат над головой подобно восторженным снежным феечкам, что шагу не давали ступить на церемонии, в рот заглядывая с детской непосредственностью, хотя вроде как праздник и не Эльзе посвящён. Металл кольца, подаренного Джеком — в шутку ли, а может, сердце его было наполнено серьёзными намерениями, волшебница не знает — обжигает кожу, Эльза отдёргивает ладонь с тихим вскриком. Задумавшись и не заметила, как магию применила. Реакция столкновения энергии (пусть магия и одна — ледяная — личности, склад ума разные совершенно, это стоит учитывать) может быть весьма болезной. Чудеса, да и только, сказал бы Северянин, с которым у них отношения настолько ломкие и друг другом непонятые, что внучка Снежной королевы не знает, как подступиться и как самой поступить. Ледяной Джек, чувствуя чужую неловкость, спешит ретироваться, горьким опытом наученный, что в семейные дрязги лучше не лезть постороннему. Эльза не винит его, Эльза пытается понять, как ей с Николасом себя вести. Переполненная уважением, любовью и искренним желанием заполнить ту пустоту, оставшуюся после долгих лет разлуки толкают её на тихие разговоры у камина, когда хранитель чудес находит девушку в обнимку с книгой, очередной, что в библиотеке госпожи Метелицы днём с огнём не сыщешь. Говорит, не устала, говорит, просто прикрыла глаза. Северянин посмеивается тихо, но не комментирует. Оставляя право за Эльзой своим личным временем распоряжаться. — Читаешь чего или как подушку используешь? — присаживается рядом лишь после того, как получает пригласительный жест со стороны принцессы. И это странно, всё-таки здесь она не хозяйка, но столь трепетное к ней отношение она принимает с благодарностью, мягко улыбаясь в ответ. — Да тут решила, наконец… — смущённо отрывает томик от груди, закладывает страницу, прежде чем закрыть и протянуть Северянину. Александр Дюма ?Три мушкетёра?. Хранитель усмехается и вроде бы немного грустно даже, но Эльза не успевает ничего спросить, когда, он словно мысли прочитав, произносит: — Бабка твоя уж очень любила эту историю, — пытается в кресле с комфортом устроиться, беря перерыв от бесконечной суеты, что его окружает. Эльза кутается в мамин платок, смотрит внимательно, продолжения ждёт. — Все уши мне прожужжала в своё время. Эльза недоверчиво хмыкает. — Да-да, какие диферамбы она ей пела. Перечитала раз двести, я уверен, что в кабинете в сейфе запрятана у неё книга другая… А у вас, во дворце вашем телевидение есть? А интернет? — задумавшись, интересуется. Эльза качает головой, припоминая слова госпожи Метелицы, припасённые на такой случай для каждого ученика, да и что уж говорить, преподавателя, когда те возмущались отсутствием средств связи с миром людей. Королева любила говорить, что магия, она на то магия, чтобы универсальным эквивалентом быть и нечего разменивать её на технику бесполезную всякую, вот зеркало — раз, вот взмах руки — два, а вот и три — картинка появляется. Какие ещё вопросы могут быть, когда эту речь она из года в год повторяет, наглядно демонстрируя и получая охи и ахи восхищения со стороны и тех, кто учится и тех, кто обучает. — И правильно, этого я бы не выдержал. Королева мне письма волшебные отправляла, многочасовые. Я-то дурак надеялся… — отмахивается, забывшись. — Я думал, у меня уши в трубочку скрутятся, хотел уж Марианну просить, чтобы голову с плеч долой, — смеётся тихо, переполненный теплом тех тихих деньков, ни к чему не обязывающих. — Мы тогда уже не шибко общались с ней, — поднимает глаза на внучку королевы, словно готовясь тайну какую страшную ей поведать. — Все думали, что мы рассорились и всё, не общались больше, но как так может быть, Эльза? Мы знаем друг друга, сколько лет уже. Забыть — всё равно, что предать, оставить, — принцесса замирает, предчувствуя. — Да и как я мог оставить её после случившегося? Хранитель чудес замолкает, неуверенный в том стоит ли продолжать начатый разговор, но как не раз говорил он сам ?сказал ?А?, следует и ?Б? говорить, иначе будет неинтересно?. — Мы никогда не говорили с ней об этом. Думаете, она… — слова, столько раз прокрученные в голове не могут сорваться с губ, и Эльза замолкает, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники кресла, искры ледяные наружу рвущиеся сдерживая. — Испытывает вину? — по стечению стольких лет Северянин едва ли может с уверенностью говорить о душевном состоянии Снежной королевы. — Скорее всего, я искренне в это верю, где-то в глубине души, она действительно раскаивается. Упрямство, её, да и моё тоже, не дают нам возможности вновь стать крепкими друзьями. Принцессе необходимо время, чтобы подобрать нужные слова. Чтобы зыбкое доверие между ними не разрушить. — Бабушка не должна была обвинять вас в случившемся, Николас. — Ты не знаешь всего, Эльза, — качает головой старший хранитель, атмосфера между ними становится напряжённой и слишком ломкой, одно неверное движение, словно по лезвию ножа ступаешь, когда каждое выроненное словцо на вес золота. — Я был там и не остановил её, хотя знал, что ни к чему хорошему решения, ведомые голыми амбициями, не приведут. Это в первую очередь моя вина, как лидера. Голова Ника низко опущена. Съедаемый болью, воспоминаниями, что тяжёлым бременем опускаются на его плечи, он уходит глубоко в себя, сбегая и отгораживаясь. Может, перед ним сейчас предстаёт Королева снежная, перепачканная в чужой крови и напуганная до полусмерти, моложавая ещё девчонка, сила которой, хвалённая ледяная магия, из-под контроля выходит, эмоциями захваченная. А может быть, хранителю чудес видится изломанное, подобно тряпичной кукле, тело паренька, замёрзшего в снегах, чьи застекленевшие глаза устремлены к небу, безоблачному в тот день и не предвещающему беды. Эльза не знает. И знать не должна, потому что её не было там, в день ужасной потери, в день кровопролитной битвы, в день, когда цена, поставленная на кон, была слишком высока из-за чего обида хранительницы воспоминаний (какая ирония, если подумать) живёт до сих пор, гноится и отравляет изнутри. Эльза никому не рассказывала, что видела и знала. Что почти присутствовала, ведь желая утолить любопытство, ?одним глазком?, в тайне от родственницы использовала колечко волшебное, произнесла слова заветные и заглянула в зеркало, в поисках недостающего пазла, лекарства от душевной болезни госпожи Метелицы. Но благими намерениями дорога в Ад вымощена. То, что она увидела там, в бесконечно отражающих друг друга поверхностях и плоскостях заставило её потерять сон. И пускай времени было отведено немного, увидела волшебница достаточно. Даже сейчас, нет-нет, а лицо юноши, востроносого, с худым лицом и глазами отчего-то не ясно-голубыми больше, приходит к ней, улыбается грустно, сочувствуя словно, что смерть его внучку Королевы снежной мучает. — Я не знаю всего, вы правы, Николас, — вскакивает, цепко хватаясь за чужую ладонь. Северянин вздрагивает, из омута мыслей тягучих выдернутый. — Но могу ли я оставить вас здесь одного, со своей обидой, когда это может быть правдой лишь наполовину? — брови хранителя чудес удивлённо вверх ползут от столь пламенной речи. — Вы же сами понимаете, как я могу Снежную королеву не знать, уж не сердитесь, — улыбается неловко, — назвать её бабкой мне не позволит воспитание и, пожалуй, опасение за то, что даже здесь она сможет меня услышать и голову оторвёт обязательно, — картинно коситься по сторонам, словно действительно в эту самую минуту обсуждаемая особа на голову им свалится с нотациями, чередующиеся с рукоприкладством. Северянин смеётся тихо, принимая игру и указательный палец прижимая к губам, обещая сохранить их маленькую тайну, не давая ей возможность за пределы комнаты выйти. — Снежная королева должна радоваться, что у неё есть такой прекрасный друг, как Вы, Николас, — слова Эльзы не несут злого умысла задеть, напомнить о том, что когда-то всё иначе было, по-другому, проще и легче. Так как бывает между двумя небезразличными друг другу людьми, пожелавшими соединить столь разные судьбы. Не Эльзе вспоминать былое, поросшее травой, укутанное туманом, пережитое, забравшее с собой кусочек души, как скромную плату. Хранитель чудес улыбается, сжимает ладонь принцессы, такую маленькую и хрупкую по сравнению с его широкой, с огрубевшей кожей от продолжительного труда, ладонью. — Я надеюсь, нашему Джеку повезло не меньше с тобой, Эльза. Ты уж не бросай его, пожалуйста, — взгляд подозрительно скользит по стенам, в ожидании, что вот-вот белокурая макушка, минуя материальные преграды, появится, а вслед за ней худощавое тело, облачённое в излюбленную толстовку с накинутым капюшоном, что только пряди чёлки виднеются. Если подумать, то не такие уж они разные, дух зимы и Королева снежная. — Он может быть не серьёзным порой, но на то ведь и хранитель веселья, — стоило вспомнить все его шалости, которым и конца, и края не видно, но принцесса молчит благоразумно и кивает понимающе, словно не ей с этим дитём великовозрастным разбираться придётся. Сама ведь подписалась, вот теперь и расхлёбывай. — Будь с ним поласковее. — Я постараюсь, Николас. — Ваша связь, не дай ей изжить себя, распасться, как нашей, что и концов потом найти. Не дай потерять всё, что вами будет создано, — в глазах Северянина боль, которую переживай, не переживай, заглушить-то некому. — Об этом я продолжаю жалеть и по сей день. Джек неопытен ещё, он может и не понять, не прочувствовать, но ты… Эльза, не позволяй этому случится, я прошу тебя. Сфера, сотканная из вьюги, с плотно прижатыми друг другу, подобно чешуйкам, снежинками, переливается в лучах полуденного солнца. Эльза может почувствовать её пульсацию, прикасаясь к раздутым бокам кончиками пальцев, не надавливая сильнее, опасаясь, что треснет, расколется пополам и вырвется сила, с таким трудом накопленная, наружу. Останутся лишь крупицы жалкие, голубые песчинки, прилипшие к самому дну. Едва ли этого хватит. Квами внутри сферы растёт и ширится, подобно детёнышу, готовому вот уже сейчас белый свет узреть, да и себя показать, куда без этого. Феи всей мастей и профессий ещё на церемонии обласкали его и так и эдак, Эльза опасается, лишь бы в подаренной любви не захлебнулся, этот ещё не родившийся малыш, лишь бы не лопнул не в силах переварить то, чем его наполнили. — Они прожорливые, эти квами, — замечает одна из фей животных, любопытная Фауна, за несколько часов до отбытия Эльзы в мастерскую Северянина. — Надеюсь, меня не съест. — Насколько мне известно, покусает основательно, отдирая от твоей силы по кусочку. — Что, прости? — замирает, шагу не ступив более, из-за чего идущий позади неё Олаф врезается в точёную спину на всех скоростях, роняя свитки, подаренные королевой Клэрион для дальнейшего поэтапного наблюдения за развитием в ледяной сфере малышом-квами. Сама Эльза, спотыкаясь, звуками оглушённая, роняет сундучок в мягкую траву, где у самой земли мальчишка его успевает поймать, свои руки, освободив от тянувшей их вниз тяжести. Фауна вскрикивает запоздало, принцесса благодарно улыбается Олафу, пытается сундучок, с сокрытой внутри драгоценной сферой, у него забрать, но мальчишка торопливо делает несколько шагов назад. Фея животных кружит вокруг него обеспокоенной стрекозой, норовя в замочную скважину забраться, проверить цело ли квами или развалилось на части уже. — Нет-нет, Эльза, Ты не волнуйся, мне не тяжело, я и сам понести смогу. — Олаф… — предупреждающе щурит глаза внучка Снежной королевы, оброненные свитки отрывает от земли своей магией, складывая их аккуратной стопочкой у своих ног. — Негоже, госпоже такие тяжести таскать, вам же ещё… — Ни единого слова, Олаф. Чтобы я больше этого не слышала. Речи Снежной королевы на тебя плохо влияют. Иди свежим воздухом подыши. — Так я уже. Стараюсь, как могу, так и лопнуть недолго. Вы же будите скучать по мне, госпожа? — показательно делает глубокий вздох, ещё крепче сжимая сундучок, тем самым предупреждая, что не отдаст его не при каких обстоятельствах. — Ты слишком назойлив, проблематично не думать о тебе каждую секунду, Олаф. Я о себе не так часто думаю, как о тебе, мой дорогой, — тянется, чтобы коснутся чужой пухлой щеки в ласковом жесте, а затем к сундучку неуловимо, но мальчишка последнее время наблюдательный слишком, отскакивает проворно, ещё дальше, расстояние между ними увеличится. Такими темпами до моря он доберётся быстрее, чем сам рассчитывал. — Я рад, я очень рад, — и, видимо, желая тему перевести, торопливо подыскивает, чтобы ещё сказать такого эдакого. И первое, что ему приходит на ум, это вспомнить, то куда они, собственно, направляются. — А знаете, чему я ещё рад очень сильно? Что позволили взять меня с собой в мастерскую Северянина. Это так волнительно, так… — прижимает одну пухлую ладошку к груди, не забывая при этом крепко стискивать сундучок свободной рукой, чтобы он скоропостижной участи не постиг повторно, оставленный в гуще изумрудной травы. Эльза кивает, разделяя искренние, наполненные восторгом, чужие чувства. Для неё становится приятным сюрпризом, когда хранитель чудес предложил пожить у него несколько дней, ссылаясь на то, что церемония, церемонией, а официальная жилплощадь за Джеком, как за хранителем веселья, закрепится лишь спустя какое-то время. В этом, Николас признаётся, бюрократия мифических существ не сильно-то от человеческой отличается. Бумажная волокита ей присуща не меньше, а может быть, даже наоборот ещё ощутимее со всех сторон её сдавливает. Девушка, не раздумывая, соглашается, как только получает приглашение посетить знаменитый дом таинств и чудес лидера отряда хранителей (стоит ли говорить, что она не была там ни разу), чем приводит Снежную королеву в ярость, которая старается сдержать недовольства своего порывы до поры до времени. Пока не узнаёт, что вместе с Эльзой к Николасу и Олаф направляется, на правах младшего помощника, слуги, если хотите. Это показалось принцессе хорошей идеей. Знакомое лицо рядом, да и юному волшебнику полезно будет. Мир повидает, опыта наберётся. От таких речей Снежная королева едва всю Долину фей не замораживает, но, благо, быстро в руки себя берёт (в буквальном смысле в платок кутаясь, стискивая ткани края) и шепчет едва разборчиво: ?надеюсь, ты о своём решении не пожалеешь?. И вот чемоданы собраны, а условия с Ледяным Джеком обговорены — ему нужно, по словам Банниманда, посетить некую особу, отвечающую за продвижение и пиар каждого хранителя. Ведь в современном мире, как известно, и без тёмных сил вполне возможно оказаться за бортом популярности, лишившись детской веры, жизненно необходимой для существования. — Кто же она такая? — удивляется Эльза. Несмотря на всю свою начитанность и подкованность во многих областях, касающихся людского мира и духов его защищающих, ни разу о ней не слышала. — Вредная как сам чёрт, но скрупулёзная и трудолюбивая. Не волнуйся, Эльза, дело она своё знает, не будешь ты жить в сарае каком-нибудь и на соломе спать. Выдадут тебе хоромы под стать твоему статусу. — Был бы статус ещё, — фыркает тогда Зубная фея. — А то за надуманными титулами и нет ничего. Эльзе о причинах нелюбви лично к ней остаётся лишь догадываться. А ещё надеяться, что дело в её родстве со Снежной королевой, а не в том, что она хранительнице воспоминаний чем-то не угодила. А может Видия всему виной. Она, как и внучка госпожи Метелицы, за внимание Ледяного Джека борется. Только вот цели у них разные, а значит, принцесса сухой из воды должна была выйти, а вышла виноватой кругом. Это, видимо, призвание, дарованное с рождения вместе с ледяным волшебством. И потому между внучкой хозяйки ледяного дворца и Зубной феей лишь сухие кивки и косые взгляды на расстоянии. Эльзе обидеться бы, но Фрост признаётся, что и о нём самом она не лучшего мнения. Мысли эти, гнетущие, дискомфортные, разрывающие изнутри своей противоречивостью, нарастают, приподнимают головы и шипят подобно змеям не на пустом месте. Марианна (попробуй её так назови при всех, опуская титулы, одарит взглядом по-королевски снежным) появляется в поле зрения принцессы как раз вовремя. Вокруг неё стайка феечек вьётся, и в этом тоже нет ничего удивительного, учитывая, где они находятся, и с каким трепетом хранительница воспоминаний к крылатым малюткам относится. С какой нежностью и скрытой тоской смотрит на подружек, мечтая выкрасть ещё несколько мгновений, перед тем как покинуть Долину на долгие годы, если не на века. Эльза знает какого это скучать по дому, беспокоиться о родных, и не иметь возможности к ним вернуться, отговаривая себя, веря, что так правильно, веря, что иначе и быть не может. И самое страшное, что это твой личный выбор, один на один. И некого винить больше кроме самой себя за разлуку, за боль душевную и сердечную, которую она приносит.Эльза смотрит с нежностью и скрытой тоской, понимая, что если бы они обе захотели, то вполне бы могли подружиться. Но увы и ах. Олафу нет дела до самобичевания, жизнь слишком коротка для него, мальчишки с заурядными талантами к магии, но широкой душой и добрым сердцем, способным вместить в себя если не целый мир, то всю его половину точно. Он радуется, наивно, по-детски, но от этого не менее искренне. Радуется, вдыхая свежий воздух, отличный от привычного холода замороженного мира, смотрит на яркое, слепящее глаза солнце и лицо подставляет с готовностью, позволяя светящимся ушастым комочкам тепла усесться на кончик носа. Ему нечего стыдиться, ни своей наивности, ни желания постигать что-то новое в этом мире или мире другом. Не так уж важно, где находиться, лишь бы узнавать, чувствовать, проживать свою жизнь ярко, наполнено, не запирая себя в четырёх стенах ледяного дворца. Этого у Олафа не отнять, он человек во многом больше, чем Эльза или та же госпожа Метелица. Мальчишка щебечет радостной птичкой, подпрыгивая на месте от нетерпения, от предвкушения перед грядущим. И правда, им всем стоит у него поучиться радость черпать из воздуха. — Всегда мечтал в мастерской Северянина побывать, госпожа. Говорят, не каждому позволено находиться там, чудеса своими глазами увидеть. — Можно ли тогда предположить, что Ледяной Джек не подходит под категорию ?каждый?, раз фактически прописался там? Николас скоро предоставит ему спальный мешок, — замечает Марианна, мягко приземляясь в траву, покрытую утренней росой. Косится неодобрительно на горку аккуратно сложенных свитков, на их слегка подмоченные края, но в адрес принцессы и её маленького друга не будет произнесено ни слова. До этого времени она разговаривала с Никс, феей-разведчицей и по совместительству своей бывшей ученицей, отказавшейся, по слухам, от должности зубной крохи много лет назад и пожелавшей остаться в Долине фей. Отказ не помешал остаться им близкими подругами, и даже забитый график обеих не помеха, и они исправно обмениваются новостями посредством писем и настроенной не так давно мастерицами по чертежам сердобольного Хиро сетей мониторов, магической и окружающей среде не вредящих. — А куда ему было деваться? Этот ответственный во всех смыслах хранитель и не думал садиться за учебники, надеясь, наверное, что проведение церемонии в Долине фей — это так, утреннее чаепитие в компании его излюбленной Видии. А так Николас хотя бы мог уследить за ним, глядишь толк бы какой вышел. И потом Фрост тот ещё прилипала, уже какой месяц отлепить от себя его не можем. Банниманд появляется, словно из ниоткуда (предположительно из кроличьей норы), улыбаясь хитро и обворожительно. Эльза смущённо поправляет пряди волос, падающие на глаза, чувствуя себя всё ещё неловко в компании хранителей. — Излюбленной, говорите? Марианна фыркает, словно сама мысль о близких отношениях между её подопечной и хранителем веселья, претит ей и отвращение вызывает. Эльза предпочитает не думать о том, чем это может быть вызвано. — Да, наивный Джек, наверное, думает, что быстрота феи поможет ему в его нелёгком деле припорашивать землю снежком, — хохочет Пасхальный кролик, довольный своей шуткой. Эльза не знает как и реагировать даже. Не раз уже доводилось ей слышать об извечных перепалках двух приятелей-хранителей, да и зрелище это не такое уж и редкое, чтобы не заметить, как эти двое, словно заклятые враги и лучшие друзья одновременно отношения выясняют чаще, чем Снежная королева на Николаса косится неодобрительно. Но одно дело отпускать шуточки и колкости в сторону сотоварища, а другое отстаивать силу свою и талант, а также важность проделанной работы. Не для этого терпела принцесса косые людские взгляды в своё время, страх перед собственной силой перебарывая, чтобы сейчас со словами Кролика, пускай и не серьёзными, согласится тонкой снисходительной улыбочкой. О, Эльза не столь благоразумна, как думает госпожа Метелица, в ней упрямства столько же, сколько в любимой родственнице и ещё две или три, или может быть восемь таких же Снежных королев поместится. Принцесса подавляет было кокон обиды, разрастающийся изнутри, и на мгновение становится как-то не по себе от того, что подобная мелочь — чьё-то наплевательское к ней отношение — может столь быстро вывести её из себя. Выворачивая запястья, наколдовывая вокруг головы Пасхального кролика снежное облако, ледяная волшебница надеется тем самым не перейти черту, а просто мягко указать ход своих мыслей, так же метко пошутить в ответ. Или разозлить Зубную фею ещё больше, которая, похоже, осталась недовольна тем, как закончился её разговор с Никс. Но это ведь не дело Эльзы, правильно? Её дело — это огромный снежный кролик, созданный наподобие тех ледяных фигур, что она показывала Джеку. —Я бы не сказала, что работа эта столь легка, как вы думаете, хранитель. Многого труда требует она и сосредоточенности. — Ну, уж не труднее, чем пасхальные яйца прятать для детишек. Олаф по выражению лица внучки госпожи Метелицы понимает, что беде не миновать. Все они тут по тонкому льду ходят, как бы Эльза своей сдержанностью не хвасталась, от Снежной королевы она на самом-то деле далеко не ушла. Одно неверное движение и… Банниманд рассматривает свою копию с любопытством, когда как Зубная фея оглядывает крылатого двойника с подозрением, ожидая нападения, ледяных игл из широких рукавов её праздничной блузки. — А задумывались ли вы, что одно неверное движение и весь Континент вьюгой заметёт. И не видать вам пасхальных яиц, как своих ушей, — и пускай тон её мягок, слова далеки от миролюбия. — Это угроза, принцесса? — на лице Зубной феи ни капли страха, хотя она и безоружна и силы не равны при условии, что кусок ледяной глыбы это тебе не человек, и не дух, убить его не так просто, когда он даже на солнце не тает. — Или может особая форма предупреждения? Снежная королева особенно любит поручать грязную работу верным людям, чтобы самой руки не запачкать. Она пытается Эльзу разозлить, догадывается Олаф, прижимая сундучок со сферой к своей груди, в порыве защитить, уберечь от бойни. Пытается вывести из себя, контроль потерять заставляет, концентрацию, думая, что тогда ледяная фигура распадётся или же неповоротливой станет. Хранительнице воспоминаний ведь неизвестно, что ледяная магия на таком уровне, на котором ею располагает Эльза, работает иначе. Подобно живому существу, сгустку энергии, источающему холод и лёд, волшебство меняет форму и подстраивается перед объектом. Ему не обязательно давать команды и указания, достаточно лишь придать ускорения, своеобразный толчок. А вместе с ними свечение сферы сквозь сундучок пробивается, внимания привлекая, зачаровывая и дразня. Фауна, оставленная в стороне вышестоящими, щёлкает задвижку торопливо. Замок-то простой, больше не для защиты, а так, вещь декоративная. Ни к чему он, когда снежную оболочку ?скорлупы? не пробить ни одной ударной волной, клинком острым, копьём метко брошенным. Королева Клэрион рассказывала, что находились желающие силу хранителя заполучить, но ведь квами — не только сила, здесь сама суть существа с ним связанного, будь-то дух, человек или монстр какой мифический, скрывающийся от людских глаз век за веком. Но желающие, желающими, а квами, словно собственное сердце, не отдать силой, лишь подарить можно, добровольно вручив, не жалея, обратно не прося, не надеясь, что вернётся когда-нибудь, вновь в руках окажется, привычным холодом на ладони. И вот теперь, откидывая крышку сундучка, Фауна с восторгом оглядывает искры, яркие-яркие, голубые, порождённые магией Эльзы, пробуждённые ею. — Отзывается, — обернувшись на Зубную фею, что и думать забыла о копии своей ледяной, что появится успела в ответ на её реакцию, затем на Пасхального кролика смотрит, а потом и до Эльзы доходит черёд. Говорит громче, когда никто из присутствующих не делает ни шагу, в землю врастая, языка лишившись словно. — Квами на магию подопечной отзывается! Принял её, принял! — Враждебность Марианны чувствует, не иначе, — хохочет Банниманд. — Ну-ка, Зубная фея, дружелюбнее вид сделай, улыбнись. — Пасхальный кролик прав, — дрожащим голосом признаётся Олаф, потому что Эльза и слова вымолвить не может, за свечением сферы наблюдая неотрывно. Ей чудится — не может же это на самом деле быть, правда? — что она слышит голос, зов, отражённых эхом ледяных стенок изнутри, имя произносящий. И не разобрать, не расслышать, не различить… Ведь тишина вдруг и ничего более. — Она чувствует опасность, думает, вы нападать будите. — Кто? Эльза? — Да нет же, — головой качает в противовес сказанных слов. — Магия принцессы. Ваша враждебность… слишком открыта и… поэтому вот... вот. Квами внутри разрастается и ширится, заполняя собой постепенно всё пространство ледяной сферы. Эльза не может увидеть, рано ещё, но ощутить удаётся легко, магия просачивается, тянет долговязые ручки, цепляется, оставляя следы, но боли нет. И не должно, ведь волшебство это тёплое и мягкое, родное, словно принцессе от рождения принадлежащее. Сфера светится, светится до сих пор, хотя и Долина фей давно позади, и косые взгляды хранительницы воспоминаний, и одобряющие Пасхального кролика, поднимающего палец вверх, довольного не меньше, чем Северянин, что связь установленная фундамент берёт, корнями оплетает и Эльзу и Ледяного Джека, который сейчас далеко, которого дела хранительские — официальные — не отпускают. Возможно, сам он не догадывается ещё, с дрожью этой, по телу пробегающей мощным разрядом, не знаком, но самой внучке Снежной королевы важно знать, принимать и использовать. Пользоваться, поправляет себя, когда вновь достаёт сферу из расписного (древние письмена, не рисунки, как после объясняет Видия, нехотя и без особого настроения, обманчиво ласково) ларя, пылинки сдувает, любуется. Сходство со Снежной королевой видно на лице, но на то и гены, наверное, а ещё усталость и привычное одиночество, когда дни тянутся затвердевшей резиной, однообразные и безликие. Рождество своё отгремело, дав передышку и Николасу, и его помощникам. Многие йети, покинув мастерскую, отправились обратно в свои поселения, скрытые в горах, семьи повидать, поохотиться вместе на нерадивых любопытных туристов, сующих длинные носы непозволительно глубоко в чужие дела, личное пространство нарушая. Робекка обмолвилась на днях, что думает пригласить одноклассницу свою, Эбби, внучку одного из йети, работающих в бригаде Северянина. Ей давно хотелось познакомиться с хранителем чудес, и попроситься ему в помощники. — Делать игрушки на радость детям лучше, чем сидеть за школьной партой, — в руках Стим блюдечко с дымящимся имбирным чаем. Она умилительно складывает губы трубочкой, сдувая поднимающийся пар, не боясь обжечься, а отдавая предпочтение давним русским традициям, хотя, скорее всего, виною всему найденный Хиро недавно в закромах Николаса настоящий самовар. У Эльзы, имеющей опыт в традиционных чаепитиях и его отсутствие в дружеских посиделках, когда не следует спину держать прямо, а речи в витиеватые фразы закручивать старательно. И оттого неловко, непривычно и радостно становится на душе. От близости с Беккой, от атмосферы между ними, доверительной и близкой, от осознания, что раздражающее присутствие Королевы снежной не более чем привычка, от которой одно удовольствие избавиться. — Если тебе не нравится учиться, это не значит, что учиться не нравится всем. — Ох, простите, забыла, что говорю с мисс-делаю-всю-домашку-за-неделю-вперёд, — фыркает Робекка, её сине-чёрные кудри рассыпаются по плечам, внучка Снежной королевы замечает на бронзовой коже несколько тёмных разводов, которые, видимо, Стим старательно оттирала, но так и не оттёрла до конца. Перед тем, как составить Эльзе компанию, Бекка помогала Хиро с очередной его безумной идеей, непонятной для принцессы в процессе её осуществления, но сдавливающей грудь от восхищения во время презентации, так что неудивительно, что подопечная Северянина могла запачкаться. — От мисс-вечно-везде-опаздываю-и-ничего-не-успеваю слышу, — не остаётся в долгу Эльза, и они одновременно смеются, переплетая пальцы, радуясь, что смогли выкрасть минутку другую друг для друга. Наполненная светлыми эмоциями, оседающими на сердце приятным теплом, внучка Снежной королевой щедро делится ими с квами, помогая ему познавать мир, прощупывать его с помощью магии, их связывающей. Фауна в какой-то степени действительно была права, говоря о том, что присущий каждому хранителю, накопительный комочек энергии, спрятанный в ледяной сфере, отдирал от неё по маленькому кусочку, жадно поглощая безвозмездно отданное. Ведь, как и с передачей квами, это существо только добровольной жертвы требует. Но Эльза не назвала бы это жертвой, скорее перспективным вложением на будущее — налаженная связь являлась двусторонней и работала по принципу ?ты — мне, я — тебе?. И сейчас принцессу устраивало такое положение дел, на правах хранительницы квами духа зимы. Отголоски сестринской любви, не достигшие своего адресата в своё время, проклёвываются, норовя укрыть беззащитного ещё существо от чужих глаз. Это не похоже на паранойю, нет. Паранойей становится зудящее в черепной коробке напоминание, что Ледяной Джек слишком долгое время не присылал о себе никаких вестей, не предупреждал об опасности, не просил волноваться. Задание у него — не мир в очередной раз спасти, так что же он, минуты и выкрасть для Эльзы не в состоянии? Лишь бы домой здоровым вернулся и обещание сдержал, думает она, вглядываясь в простирающуюся, насколько хватает глаз суровую вьюгу, нагрянувшую ещё с утра, и не желающую сдавать позиции, пугая эльфов и раздражая оставшихся в мастерской йети. Выработанное за годы сосуществования с госпожой Метелицей чутьё подсказывало, что стоило ожидать гостей.*** Джек думает, что ему везёт на вредных старух. Это кара его, рок и извечное наказание, а может быть, думает дух зимы, нервно переминаясь с ноги на ногу, он просто любимец судьбы, и та извечно уделяет хранителю веселья внимания больше, чем всем остальным окружающим его существам. Перед ним высокий стол — Фросту он в районе груди упрётся, если вплотную подойти — из белого дерева. Ему под стать не менее высокий стул, присев на который, новоиспечённый хранитель и пола-то достать не сможет, как бы ноги старательно не вытягивал. Но сухонькая старушка, типичная бабка-сказочница, коих Джек поведал за свои века ни одну дюжину, напротив удовлетворена таким положением дел чрезмерно в силу небольшого природного роста. Пятками лихо отстукивает ритм по пюпитру, пока страницы своего журнала переворачивает, тем самым отменяя извечное правило, что в библиотеке шуметь нельзя. На носу старушки очки в массивной оправе, серебристые волосы в высокий пучок убраны. Цветастая кофта, расшитая бусинками, мелкими и большими, сплетённые из ленточек браслеты, не бренчащие при каждом взмахе руки, а мягко по тонкой коже скользя. Это тебе не Королева снежная с её тёмными тонами и излюбленной классикой длинных подолов платья, со стелящимся за ним шлейфом. В своё время, занимая комнату в ледяном дворце, изнывая от скуки и тишины, Джек думал о том, можно ли связать из него трос и из окна вниз спуститься, раз летать ему не разрешают. Или, вот, если он случайно наступит на него, под ноги не глядя, госпожа Метелица сильно разозлится или простит всё, как дорогому гостю? Благо, на практике хранителю веселья проверить это шанс не выпал, и теперь вот, разглядывая украдкой нарисованную птичку, распахнувшей широкие крылья от плеча до плеча, прислушиваясь к цоканью маленьких каблучков… Опять же сравнение с королевой неминуемо, ведь та, несмотря на возраст, на торжественных приёмах отдавала предпочтение тонкой шпильке, а не устойчивой платформе и Джек, наблюдая за её чинными подъёмами по лестницам, всегда боялся, что её поднять не успеют, если она вдруг упадёт и вниз по ступенькам покатится. Но Снежная королева умела удивлять, как удивляла и эта аляписто одетая хранительница запылённых книжных стеллажей, которых в её чертогах столько же, сколько и лестниц во дворце госпожи Метелицы. Старушка поднимает светлые глаза раньше, чем хранитель успевает закончить в голове свою мысль. — Имя. — Эм… что, простите? — с минуту теряется дух зимы, когда как хранительница смотрит на него выжидающе, отстукивая туфлями мелодию, отчего напоминающую Джеку похоронный марш. — Ох, моё имя… — Вы забыли, как вас зовут, молодой человек? — даже поджимая губы, накрашенные ярко-красной помадой, она ни капельки не походит на Снежную королеву. От неё веет в противовес госпожи Метелицы каким-то несоизмеримым теплом, в том самом смысле, что взглядом не заморозит, пригвоздив к полу, а заставит по нему растечься, словно свеча воском. Фрост сглатывает, поспешно подбирая необходимые слова, с таким трудом складывающиеся в предложения. Он просто будет считать, что это не его день. Не с той ноги встал или парад планет над его головой сошёлся задом наперёд, засветив всю карму разом, оставив без надёжной защиты, без излюбленного красноречия. И вот что из этого получилось: — Моё имя… эм… моё имя — Ледяной Джек, вот. Лёгкие сдавливает, и першение в горле готово тотчас принять форму нелепого кашля, когда хранитель веселья должен показать себя достойно и вести почтительно. Но что-то у него не очень получается. — Заторможенность у вас, я надеюсь, Ледяной Джек, связана с недосыпом, вызванным продолжительной работой на поприще хранителя, верно? — О, да, мэм. Ой, то есть я хотел сказать… — Оставьте свои формальности за дверью, — усмехается хранительница сказок и рассказанных историй, макая перо, такое же яркое, как и её одежда, в чернильницу. — Я уверена, вам и Снежной королевы, — на этих словах улыбается неожиданно тепло, без враждебности, — было достаточно до воспалённых гланд и несварения желудка. Мы здесь надолго, так что присаживайтесь, юноша, — кивает в сторону вереницы стульев, не таких громоздких и больших, как у неё самой, чему Джек благодарен очень. — Зовите меня просто тётушка Пистис, меня так все хранители называют. — О, хорошо, я запомню. — Да уж, я надеюсь, память у вас лучше, чем ваше умение разговаривать. Хранительница наблюдает за передвижениями Фроста, за его метаниями — оставить посох у стены или в руках продолжать держать? — и лёгкой, выступающей угловатой робостью. Это простительно, учитывая его положение и проведённую в кратчайшие по всем традициям сроки церемонию посвящения. Мальчишка чувствует себя не на месте, он чертовски напуган и никогда в этом никому не признается, боясь своей слабости, боясь насмешек и стремясь доказать то, о чём все знают уже давно. Свою силу, свою достойность. Своё место, здесь и сейчас хранителем быть. Старушка осознаёт, что фортуна-судьба подкидывает им всем ещё одну головоломку, испытание, если хотите, давая возможность исправить сотворённые в прошлом ошибки или же наоборот, всё усугубить. Но понимала ли это Снежная королева, допуская юношу в свой дом, к своей семье, в свою жизнь, как очередное напоминание, бередившее не затянувшиеся раны? Пистис не знает, Пистис аккуратно заполняет в своём журнале обязательную для каждого хранителя, принявшего официальный статус, анкету. — Вы помните ваше человеческое имя? — спрашивает, поднимая глаза от пожелтевших от времени и событий страниц. Фрост кивает, неуверенный стоит ли говорить, да и зачем, право, когда та жизнь, людская, утеряна давно, и следов-то не найти. — Так говорите же, — поторапливает, жалея, что голос её звучит жёстче, чем бы ей самой этого хотелось. — Джексон Оверленд, — сглатывает, когда слова болезненно обжигают горло. Вместе с именем приходят и воспоминания, которые он никогда запертыми и не держал, но сейчас они выглядят ещё более разрозненными, скомканными. Стёртыми. И Джек боится, что в какой-то момент потеряет их окончательно, все до одного, откладывая поход к Зубной фее с просьбой отдать ему футляр со своими молочными зубками. Видия ему бы не отказала, но на то она и Видия, его близкая подруга, что и в горе и в радости мягкую улыбку подарит, залезет в карман толстовки, греясь, или в капюшоне клубочком свернётся, ласково поглаживая белоснежную кожу ладошками. С хранительницей воспоминаний Фрост себе позволить подобного не может, ах, даже подумать страшно, чтобы суровая Марианна, ободряюще провела по его волосам, обняла крепко, зная, что духу зимы так необходимо бывает чужое тепло почувствовать, когда он сам из вьюги сотканный. Или делясь унесённым с кухни Северянина шоколадным печеньем, рассказывала смешные истории, произошедшие на неделе, пока они не виделись и переживали томительную разлуку. В таком случае, улыбаясь, думает Ледяной Джек, он бы посоветовал Марианне посетить врача. Ему бы он тоже не помешал, правда, чтобы вправить вывихнутую челюсть.

Зубная фея, привычно на слова не скупясь, оправдывала своё имя точными, отработанными движениями. Хранительница вроде, а дерётся, словно подготовленный ассасин. Джейми, услышав подобное сравнение, воспылал ещё большим энтузиазмом о встрече с крылатой амазонкой. Джек же просил его радоваться тому, что их пути не пересекались. По правде говоря, он не был уверен, любит ли Зубная фея детей, или же рассматривает свою профессию сугубо, как деятельность от людей изолированную. Сказывались ли это привитые в Долине повадки, или же законы, прописанные ещё со времён, когда Лунный малыш действительно был малышом, да кто его знает? Вот Ледяной Джек не знает, и знать не хочет, но видит, замечает, в глаза ему бросается с поразительной частотой, наверное, потому что он излишне любопытен, а Зубная фея чрезмерно скрытна, немногословна и холодна, будто она здесь дух зимы, а не наоборот. Не даром говорят о сладости запретного плода. Когда-то дух зимы интереса ради поинтересовался у Зубной феи, когда же в последний раз она выбиралась детские зубки собирать, раз столь неуверенно чувствует себя среди множества огней незашторенных окон. Ответом послужил забитый график и потенциал крох-помощниц, который никогда не раскроется, если хранительница воспоминаний будет тянуть всё одеяло на себя.

Но что-то Фросту подсказывает, что дело не только в этом. И от недосказанности, пропасти между ними, выстроенной с самого их знакомства… как хранитель веселья может попросить о помощи, признаться в слабости своей, в страхе потерять частичку себя просто от того, что время беспощадно, оседает на плечи невидимым пеплом. Тянет на дно. К тому озеру, где и начался его путь, путь Ледяного Джека. Он двигается дальше, пытается грести всеми силами, зная, убеждая себя, что Джексон Оверленд навсегда остался там, в холодной замёрзшей воде. На самом дне покоится. — Предполагаемый возраст? — врывается в поток его мыслей тётушка Пистис, подавая вперёд резким непредсказуемым порывом, отчего очки сползают на кончик её носа. — Предполагаемый? То есть я могу придумать всё что угодно? — При желании вы можете набросить себе несколько лишних столетий, выдавая их за опыт, молодой человек. Я же вам не запрещаю, — ставит пометку у себя в журнале. — Лишь опираюсь на вашу фантазию. — Мне не совсем понятно… — До меня уже дошли слухи о вашей недальновидности, Ледяной Джек, — привычным движением водружает тяжёлую оправу на место. — С вашего позволения я могу и это внести в журнал, как особую черту, изюминку, я бы даже сказала, дополняющую ваш образ. Вашу харизму, — страниц шелест заглушает её речь и несколько слов проглатываются. — Думаю, детям будет интересно узнать своего героя с другой стороны, близкой им самим, ведь, как известно в их возрасте они часто совершают ошибки и… как это называется, запамятовала — косячат. Джек смеётся, позволяя напряжению на ?нет? сойти, лёгкими мазками наполняя себя спокойствием, привычным в любое другое время, но сейчас почему-то заползающего с неохотой, будто Фрост на бомбе сидит, право слово, а не на крепком стуле, позволяющем ноги вытянуть без особых стараний. — Вы заполняете мою анкету, чтобы затем выложить её в интернет? — он шутит, правда-правда шутит, не ожидая, что тётушка Пистис кивнёт, и оттого удивлённо чешет переносицу, оттягивает воротник толстовки, переваривая информацию. — Увы, рукописные сказки сейчас не в ходу, — разводит руками хранительница историй и несколько капель чернил капают на бумагу, оставляя безобразные кляксы, что разрастаются, тянутся друг другу, но соединиться в единое целое им не получается. Пистис цокает языком, пером проводит мостик между двумя закорючками, позволяя им срастись, тело общее обрести. — А вы что хотели? Хранители должны идти в ногу со временем, иначе останутся за бортом детских мечтаний. Для подобных вам, молодой человек, вьюга — это так, — взмахивает рукой, имитируя пассы снежных волшебников, которые Фросту не раз доводилось лицезреть, когда он наблюдал за обучением учеников Академии, — развлечение, способ рассмешить деток и построить парочку ледяных дворцов. — Что плохого, чтобы использовать свою силу для создания предметов искусства? — Ничего, абсолютно ничего, если ты делаешь это для других, а не чтобы потешить собственное эго. — Вы точите зуб на госпожу Метелицу? — осмеливается спросить Ледяной Джек, не в силах перебороть любопытство, распирающее изнутри. Но тётушка Пистис не злится, фыркает, улыбается широко, позволяя увидеть искусственные зубы. — Было бы чем точить. Магия зимы, что у Королевы снежной, что у внучки её Эльзы, первой подопечной вашей, что и у вас — разные пределы имеет, разные возможности и способы использования. Так называемой госпоже Метелице — прозвище, полученное не самым почётным способом, по правде говоря, на досуге поинтересуйся у неё, в честь чего её так называют, — подмигивает, Джек наблюдает за её действия оторопело, — никогда не сможет таких высот достичь вам уготованных в качестве хранителя веселья. Фрост задумчиво теребит край толстовки, обдумывая сказанные слова. Тётушка Пистис не торопит его, заполнять журнал и без участия духа зимы у неё получается. — Но не значит ли это, что я без титула хранителя не стою ничего и ничем от Снежной королевы не отличаюсь. — По вашему мнению, не абы кто, а сама Снежная королева и гроша ломанного не стоит? — усмехается вновь, и нет, отругайте Ледяного Джека за то, что он думал, что эти старушки разные, они совершенно одинаковые, совершенно. — Почему все пытаются переврать любые мои слова? Я не это совсем хотел сказать! — Может, нужно думать перед тем, как что-то говорить? — Долго мы будем обсуждать мои умственные способности? — Да, тут ещё восемь пунктов в анкете, — Фрост хмурится, а Пистис непозволительно по статусу хихикает, словно она тут хранительница веселья, а не сконфуженно сидящий перед ней Ледяной Джек. — Ну, хорошо-хорошо, уже и пошутить нельзя… Что там с предположительным возрастом? — Так предполагаемый же был? — А разве это не производные? — подбирает щёку кулачком, смотрит хитро. — Ах… простите меня, хранитель, совсем мозги растеряла на старости лет. Вы так пошутить пытались, да? Право, смешно. Но возраст всё-таки хотелось бы узнать. Внутренне Джек обречённо стонет, но на деле лишь улыбается едва-едва, головой встряхивает, словно обиженный ослик и чёлка падает ему на глаза. Желание натянуть капюшон и руки спрятать в кармане толстовки, настолько сильное, что совладать с ним, отказаться от мнимого комфорта, прочерченных личных границ, сложнее, чем он думает. Последнее время, это становится всё чаще и чаще заметным, даже пугает немного, если бы он не был Ледяным Джеком, который, как думают многие, способен справиться со всеми проблемами одним лишь щелчком своего верткого языка. И, наверное, чтобы поддерживать эту репутацию всеми силами, цифры слетают с его губ быстрее, чем он успевает задуматься: — Три сотни лет я брожу по этой грешной земле, плюс-минус один год, пять месяцев, две недели, пятнадцать дней, шесть часов, двадцать минут, сорок пять, сорок шесть, сорок семь… — Вот же шутник, а вдруг секунды эти до скончания веков считать заставлю? Не боитесь, молодой человек, гнева тётушки Пистис, а зря… я ведь и осерчать могу, или думаете, что после гнева Снежной королевы вам и бояться нечего? — Это когда же она на меня гневалась, позвольте спросить? Что-то я подобного не припомню. — Вывести из себя, по слухам, может даже твоё дыхание, если она посчитает его слишком громким. — Нельзя слепо верить слухам. — И маленьким, вредным старушкам, записывающим анкету с чужими личными данными, чтобы выложить их в интернет. А вдруг чего лишнего понапишу. — Что я карлик или имею бороду до колена? — Что вы жуткий брюзга и не соглашаетесь ни с кем сотрудничать, пока не победите его в конкурсе ?Кто съест больше тыквенных пирогов?. И судя по количеству соратников, желудок у вас бездонный, молодой человек. Нельзя же так, — смотрит на него из-под очков своих, улыбается хитро, хитрее, чем госпожа Метелица и Пасхальный кролик вместе взятые, и у Джека стойкое ощущение в груди зарождается, что все его обдурить хотят, все над ним насмехаются и шутят злостно, а он стоит и сделать ничего не может, объятый страхом и лёгкой нервозностью, прорастающей глубоко внутри, а отчего одному Луноликому известно. Странное чувство, лишнее, не свойственное ни Фросту, ни, как он понимает, хранительнице историй, и он торопливо отгоняет его прочь, пока оно не успело засесть в его голове, врасти корнями, что и ветром не сдуешь. — Так и несварение желудка заработать можно. — Неужто забота в ваших словах слышится, тётушка Пистис? — Скорее беспокойство за мировые запасы тыквы. Они смотрят друг на друга, тиканье несуществующих часов фантомно сдавливают виски, прежде чем смех вырывается из груди натянутой пружиной, из-за чего и Фрост и Пистис сгибаются пополам. Слышится треск, это самообладание расползается по швам, когда дух зимы обхватывает себя руками и дрожит, не в силах противится выходящему вместе с икотой напряжению. Слёзы скапливаются в уголках глаз, он смаргивает их, из-за чего картинка перед ним растекается кривоватыми кляксами. Мостик между ними не проведёшь, слишком уж они разные. Отсмеявшись, он не чувствует силы прилив, как это было раньше, стоило только отметке настроения вверх поползти. Напротив, слабость парализует тело, это ли не реакция организма на нахождение в напряжении длительное время? Но вот что странно, вроде пару дней назад церемонию провели, и квами должен энергией его наполнить. Может, что-то пошло не так или это сам Джек такой дефектный, что собственный квами подключиться к нему не в состоянии. Хранительница сказок подзывает Фроста к себе и тот, пытаясь сдержать зевоты позыв, подходит ближе. — Деревенщина, — фыркает Пистис неожиданно грозно и щелбан отвешивает по лбу, растеряв всю свою Джек-почти-поверил-что-она-настоящая уважительную подачу. — Думал, что сила эта из воздуха берётся? Ещё скажи, что растрачиваешь её зазря налево и направо? Машешь посохом своим только и видно, что голубые искорки. На потеху феечкам всяким, равняясь на подопечную свою или, что ещё лучше, на Снежную королеву. — Да что же вы… — переносица саднит неприятно, и дух зимы зажимает её пальцами, смотрит обиженно, непонимающе и злится в ответ, — заладили со своей королевой. — Меньше бы думал о ней, меньше бы и напоминали, что стоит подальше от неё держаться. — Напомнить, что мне госпожу Метелицу навязали, я о ней знать не знал до того, как эту глупое письмо пришло о том, что церемония скоро. — Письмо? Какое письмо? — Да, от королевы Клэрион с датой церемонии, — всплескивает руками, едва не задев Пистис по носу. Тихо извинившись, это не мешает ему и дальше гневно сверкать глазами. — Все эти разговоры про то, что ?стоит поторопиться?, ?время — деньги?… — Не уверена, что в письме именно так было. — Не важно. Северянин не раз об этом говорил. Как зацикленный, словно на этих подопечных свет клином сошёлся и на этой чёртовой церемонии, как будто я об этом просил, как будто мне это действительно нужно! — зарываясь пальцами в белые пряди, Джек стонет приглушённо. Ему стыдно, гнев выходит из него толчками, мутной вонючей водой, и ему, правда, стыдно. За столь жалкое поведение, недостойное хранителя, за предательский скулёж, вырывающийся из груди, предупреждающий о нашествии не прошеных слёз — боже, только не сейчас, пожалуйста, нельзя же с таким остервенением выкапывать себе яму. Пистис, вставая из-за стола, мягко гладит его по волосам, заставляя руки расцепить, сжимает чужие дрожащие пальцы, терпеливо ждёт, не злясь, не осуждая. Минутная слабость — столько всего высказать можно и в то же мгновение забыть — и Фрост утирает покрасневшие щёки рукавом толстовки. Униженный, недостойный, в его голове мыслей жалящий ворох, шмыгает носом, старательно смаргивает остатки слёз с ресниц, из-за чего они темнеют и слипаются. Посмешище, думает Ледяной Джек, хочет извиниться, но с ужасом понимает, что попробуй он рот открыть, и новый поток слёз наружу вырвется, а вместе с ним новая волна унижения и надо бы остановиться, притормозить, паузу взять, надо бы… но сил как не было, так и нет. Руки опускаются обессилено, и сам он подобно амёбе бесхребетной в объятьях хранительницы историй растекается. Пистис мурлычет ему на ухо то ли слова поддержки, то ли колыбельную детскую, Фрост разобрать не может, где-то на грани слышимости себя осознавая, пока отяжелевшие веки не утягивают его в пелену крепкого сна, первого среди череды бессонных недель. Он никому никогда не признается, что всё это время, читай, как узнал об официальной церемонии (думал наивный, что чтения древней книги у кромки замёрзшего озера достаточно будет), о подопечных, которые выступают как необходимый бонус, комплектом вместе с хранителем идут, не мог и глаз сомкнуть. Всё думал, размышлял, прокручивал в голове. Слова Николаса, Зубной феи, Королевы снежной. Пугающие, сбивающие с толку, прямо как сейчас рыдания, жалобные всхлипы, вырывающиеся из груди, сотрясая, вот-вот кости вывернутся, песком стекут к ногам тётушки Пистис, которая никак не психолог, простая библиотекарша, которая вместо новой книжки в свой архив пакет мусора получила, вспоротого местами, выпирающего своим содержимым, рассыпающегося на глазах. Но хранительница историй видимо особа не из брезгливых. Качает из стороны в сторону эту кучку недоразумения, именуемую в свои лучшие годы Ледяным Джеком, платком стирает льдинки с раскрасневшихся щёк, болезненный румянец духу зимы не свойственный. И улыбается. Грустно так, без жалости, с понимаем. Словно знает почему, словно хочет помочь, но не в состоянии, потому что, как это бывает, Джек должен справиться со всем сам, отрекаясь от бессилия, сочившегося по его венам, заняв место потухшему, сдавшему позиции адреналину. Тот, предатель, клубочком свернулся, испуганно уши к голове прижав, и не видно его, не слышно. — Ну-ну-ну, — перебирает пальцами всколоченные белесые пряди. Глаза у духа зимы покрасневшие, распухший нос, стиснутые челюсти и тонкие дрожащие губы. Картина маслом, ?Приплыли? называется. — Нюни подбери, горе ты луковое, а то затопишь мне всю библиотеку, что дети читать о хранителях останется? — В интернете всё найдут, они же… — утирает лицо, сглатывает и продолжает говорить дальше, прикусывая кончик языка, старательно слёзы сдерживая, — продвинутые. Не заблудятся. — Скорее не на тот сайт забредут, ты же их знаешь, хранитель веселья. Больше многих осведомлён, что младшему поколению по нраву, — подмигивает, уголки губ Джека дрожат и он сам не знает боль это изнутри прорывается или облегчение, клочки радости, тонкие ленточки, расплетённые, узлами зацепившиеся за его сгорбленную фигурку. — Наверное, потому и был выбран Луноликим. — Какая честь, как бы мне со стула не упасть от счастья-то. — Так ты вполне очень даже сейчас с него и свалишься, — посмеивается тихо, а затем, увидев, что Фрост не трясётся больше, не дрожит, как лист на ветру, гонимый собственными эмоциями, стены ментальные — ледяные — возводя, хлопает по худым плечам. За капюшон тянет, заставляя приподняться, встать, принять вертикальное положение, наконец, а то, что это за кукла тряпичная, а не хранитель веселья, Ледяной Джек. — Давай-давай, нечего тут лениться. Присел он тут отдохнуть, в твои годы, боже ты мой. Постыдились бы, молодой человек. Вам до меня ещё стареть и стареть. Фрост хмыкает, слышит, как хрустят его заледеневшие кости, кряхтит шутливо, разминая затёкшую спину, пока тётушка Пистис забирает журнал со стола, покончив со всеми необходимыми записями, хотя зачем они ей, учитывая, что она и так всё знает прекрасно, хранительница историй же. Наверное, каждую книжечку здесь на зубок знает, ночью разбуди — ответит. Джек оглядывается по сторонам, глазами скользя по этому лабиринту из стеллажей, словно только сейчас соизволил заметить многообразие обители тётушки Пистис. Да и когда ему было? Взволнованный, он хорохорился молодым петушком, опирался на посох свой, как на единственную опору, не дающую ему упасть, да и та подвела, с треском развалилась на кусочки. Сжимает пальцы рефлекторно, чтобы знать, чувствовать. Посох его всё ещё с ним, с Ледяным Джеком, руку инеем холодит. Ведёт пальцами по трещинам, сколам, дерево помнит, как и вода, оно помнит многое и эту встречу в своей памяти сохранит на века, закручиваясь в узоры снежные, в буквы, чей язык одной вьюге-метели известен и никому больше. — Мы так и будем стоять здесь на входе, словно две ветряные мельницы в безветренную пору или всё-таки продвинемся в нашем нелёгком деле? — Сотрудничать с вами, я гляжу, одно удовольствие. — Вы тут не пытайтесь копировать мою манеру речи, молодой человек. Авторские права для этого и придуманы были. — Что же, я учту. — Да уж учтите, — кивает самой себе и, зажав журнал под мышкой, направляется вглубь библиотеки. Фрост покорно плетётся за ней.*** На самом-то деле ему, Ледяному Джеку, стоило бы побеспокоиться, или на худой конец задуматься о том, что раз каждая книга — это история того или иного волшебного (назовём его так для упрощения необходимости держать в голове всю подноготную классификацию не-людей на планете Земля и за её измерением) существа, то библиотека хранительницы историй — взаправду лабиринт лабиринтом. И это он сейчас не приукрашивает действительность, нет. Единственная мысль в голове Фроста, та самая, где он жертвует своей толстовкой, чтобы распустить её на нитки, которую послужат ему ориентиром, если магия из-за очередного эмоционального всплеска решит дать сбой. Тётушку Пистис не волнуют ни опасения хранителя веселья, ни, собственно, размеры библиотеки, ей вверенной, бог знает сколько веков (а не тысячелетий ли?) назад Луноликим ещё. Она ловко лавирует себе мимо бесчисленного количества полок, только и успевай за ней, чтобы не потеряться, не остаться здесь навсегда, среди бесконечных историй. Сверяется с журналом, едва-едва взгляд, опустив, резко разворачивается на пятках, шею вытянув, бормочет себе что-то под нос, тормозит — Джек очень боится на ноги ей наступить — и ускоряет шаг тут же. — Здесь у нас отдел ?Б-13?, блок С — истории существ зависящих от луны или ей поклоняющихся, — свободной рукой указывает на стеллаж справа, забитый книгами исключительно в синем переплёте с золотистыми буковками. Фрост тормозит было, силясь название прочесть хотя бы у одной истории, но Пистис утягивает его за собой, продолжая бубнить что-то себе под нос. Как дух зимы понимает, она вносит ясность, рассказывает, что Луноликий здесь ни при чём, это совсем другая луна. — Как это другая? Разве хранитель луны ни один единственный? — Луна, смею напомнить вам, мой начитанный и безусловно эрудированный собеседник, размеров не маленьких, способна вместить больше, чем одного человека, пускай и такого могущественного, как Луноликий, — цыкает, страницы журнала перелистывает на ходу, минуя стеллаж за стеллажом, полку за полкой, успевай только глазами цепляться, а не то ничего разглядеть не успеешь. Так ведь и заблудиться легко — моргнул лишний раз и всё, упустил старушку из виду, навсегда остался здесь, среди шкафов с книгами, бесцельно скитаясь, бороду, как у Северянина отращивая. Видия бы его таким за порог бы не пустила. — Вполне возможно, что он сам и его помощники, вынуждены сосуществовать с кем-нибудь ещё… нагло разбазаривающим лунную пыльцу, словно она из воздуха берётся и умеет восполнять свои запасы самостоятельно, без их личного участия, — повышает голос, будто эти ?кто-нибудь ещё? могут её услышать и с повинной прийти, головы повесив. Желательно отдельно от тела, принеся их, свои головы, в качестве извинений. — И много их, лунную пыльцу разбазаривающих? — Лучше не спрашивайте, молодой человек, ваши нервы этого не стоят, — тормозит резко, прерывая течение и своих мыслей, и мыслей Ледяного Джека. Подходит к одной из полок, тянет Фроста за рукав толстовки и тот покорно (сопротивляться хранительнице истории — всё равно что сопротивляться бульдозеру). — А ну-ка, подсоби, милок, помоги старушке, ручки у неё коротки. — Зато язык очень ничего даже, — пыхтит дух зимы сквозь плотно сжатые челюсти. Ему, к своему стыду (одним больше, одним меньше, подумаешь), приходится на цыпочки встать, чтобы дотянуться до книги с ярко-зелёной, салатовой, сказала бы Видия, дотошная в подобных мелочах, обложкой. Томик средней тяжести, той самой, когда к земле не придавит, но и в воздух не подкинешь, опасаясь, что синяк будет обеспечен месяца на два, если не больше, если зацепит вдруг. Джек помнит, Джек пробовал однажды, просто потехи ради и опасения его не на пустом месте рождаются, когда хранительница историй с лёгкостью ему неведомой, крутит книгу и так, и эдак, прежде чем из-под зафиксированного уголка обложки ключик на пол не вываливается. Маленький, ладони Джека меньше. — А вот и ты, — победно стучит по томику, имитируя хлопки. — Будьте так добры, молодой человек, — это она вновь к Джеку обращается. — Верните книгу на место. — И как же вы без меня справляетесь, позвольте спросить? — Обычно у меня за место одного вредного хранителя веселья есть вполне молчаливая и кроткая слушательница-стремянка. Но раз вы здесь, почему бы вашей помощью не воспользоваться? Прежде чем Фрост успевает ответить, тётушка Пистис подмечает что-то за его спиной. — Обернитесь, чуть левее, левее я говорю, молодой человек. Вам известно, где левая сторона находится? Вы какой рукой пишите? Ах, да, вы же не пишите обычно. — Это не значит, что я не умею писать. — Так я и не об этом спрашиваю, — фыркает, вертя ключик в миниатюрных ладонях.— Наконец-то, да, вот так, отлично. Верхний стеллаж, полка пятая от потолка — это граница блока А отдела ?без три четверти семнадцать — безумные часовщики и их родословная до двадцатого колена?, остальные данные были утеряны в огне Александрийской библиотеки. Увы и ах. Поучительная история… истории. Почитайте на досуге, как будет время. Если оно, конечно, будет, — голос её понижается до зловещего шёпота. С высоты своего роста Джек едва ли может расслышать её. — Вы же у нас такой занятой. — Постараюсь время найти. — Постарайтесь-постарайтесь.*** Череда бесконечных коридоров, комнат, дверей. Джек же не думал, что библиотека хранительницы историй — это одна большая комната размером, ну, может быть, с ледяной дворец Снежной королевы? Благо ему есть с чем сравнивать и в голове смиренно строить догадки, что он здесь ни на день и не два, кажется. Повезёт если за неделю управятся. Тётушка Пистис юркою рыбкой снуёт среди своего бескрайнего царства. Фрост подозревает, что она ни то, что истории, она страницы знает, где на какой происходят события. Смешно, да и только, сколько у человека, у существа бессмертного, Джек поправляет себя, свободного времени в личных закромах запрятано. Да располагай дух зимы столькими же запасами, он бы такого наворотил. Помнит, знает, триста лет эта чехарда длилась, наверное, поэтому ему уже сколько времени и не выделяют. Опасаются, что снова буянить будет. Только под узды взяли, а тут на тебе, на волю просится. Новоиспечённый хранитель веселья трёт глаза, зевает украдкой, когда очередной поворот коридорный заставляет его сгорбиться, признавая поражение своё. У него в руках балансирует и опасно кренится стопка книг, всученных ему тётушкой Пистис, которая, видимо, устали не знает и питается исключительно чужой энергией, раз за всё это время ни крошки в рот не взяла. Они, по её словам, важнее чем все те ?сборники сочинений в кратком содержании?, которые дал духу зимы Дьюи. Что-то (едва ли это внутреннее чутьё, оно у хранителя веселья отсутствует напрочь) Джеку подсказывает, что и здесь без состязательного элемента не обошлось. Он не совсем понимает на кой-чёрт это ему, когда он пришёл просто зарегистрироваться, так сказать, явиться на поклон, а его до сих пор не отпускают, нагружая и нагружая. Используют как рабочую силу. Он-то рассчитывал минут на десять здесь задержаться, а не несколько десятилетий. Хотя чего ему жаловаться, бессмертному духу. Его же не ждёт Джейми, которому он пообещал в скором времени встретиться по-человечески, а не так, по пути, украдкой в окно влез, крепко обнял, подарок подарил и вперёд навстречу приключениям. Фросту хочется пожаловаться, сделать звонок другу или пробудить совесть у тётушки Пистис своими историями, не менее сказочными, как и всё здесь в радиусе добрых метрах двадцати, что у него там Эльза одна без дела мается, а ведь, как известно, подопечным хранителей непозволительно ленивыми быть. Старушка кивает, соглашаясь, и нагружает Ледяного Джека ещё усерднее. Говорит, что Фрост прав, безусловно, и как наставник должен правильный пример показать. Смотивировать. А теперь двигай-двигай ножками, а то, глядишь, отвалятся, вон какие худенькие. — Напомните, зачем я на это подписался добровольно? — шипит болезненно, неудачно вписываясь в ближайшую столешницу, задевая чувствительные пальцы ног. Обувь же для слабаков, а Джек у нас практикует закаливание. — Без знаний правил и устройства мира сего не удастся прожить даже самому могущественному существу, — вещает назидательно. — Что же, это вся инструкция по применению своего положения? — обводит взглядом несколько тяжеловесных стопок, которые сам сюда и принёс. — А вы, молодой человек, наивно полагаете, что хранитель — это так, логово себе отстроить, да детишек подкупить? — Всю жизнь мне выслушивать о своих промахах, что ли? Я уже жалею, что однажды сказал об этом, не подумав, — складывает ладони в молитвенном жесте, переплетает пальцы и трясёт ими перед лицом хранительницы историй. — Мне правда жаль, вы не могли бы больше к этому не возвращается? — Ну, мой дорогой, что произошло в моей библиотеке в ней и останется, — Фрост тушуется, а хранительница историй спешно пересчитывает книги, духу зимы вверенные. — Три… девять… пятнадцать… Не хватает. — Не может такого быть, я донёс в точности столько же сколько вы просили. — А я говорю, — руки упирает в бока, — не хватает. При всём желании Джек не может бессчётное количество раз возводить глаза к потолку, они того и гляди вывалятся и по полу покатятся, а там ищи-свищи их в книжном лабиринте этом. Пыхтит недовольно, покорно возвращаясь назад, след в след, откуда пришёл. Оглядывается по сторонам, щурясь от полумрака — естественный свет от окон заменён несколькими десятками светильников, которые не в силах всю вверенную им площадь обхватить. Вот уж правда, уронил случайно книжку-то, проносится в голове Фроста, когда, сделав несколько поворотов (налево, налево, затем направо и снова налево), замечает её, таки сиротливо валяющуюся на полу, количеством всего лишь страниц тридцати, если не меньше. Такую и ветер сдует, внимания не обратишь, неудивительно, что именно её тётушка Пистис и не досчиталась. Ледяной Джек без особого интереса листает девственно-белые страницы, недоумевая отчего пустая, новенькая на вид тетрадка, делает здесь, среди древних талмудов, не в силах состязаться с ними по уму своему и наполненности. Хмыкает, подушечками пальцев нежно поглаживая мягкую на ощупь обложку, уже хочет тетрадь закрыть, но затем пролистывает ещё несколько страниц, на удачу, незаметно загибая их уголки. А потом находит, разглядывает жадно, рисунки, надписи, пометки карандашом, которые возникают прямо на глазах, торопливым знакомым почерком Северянина проступая. Буквы размытые, словно в своё время на бумагу не раз воды было пролито, но некоторые фразы, обрывки разглядеть можно. Джеку, чьё любопытство верх берёт над совестью и помыслами чистыми, и в голову не приходит, что это не для его глаз написано было. Смею заверить, что дела наши идут успешно… Могу ли я спросить? Важно ли это? Важно ли? Есть риск, что червоточина откроется вновь и тогда… Можем ли мы Питчу доверять? Джек хмурится, не понимая о чём речь. Как это так, Кромешнику доверять? После всех бед, произошедших по его вине, после всех злодеяний, что он натворил, после всех страхов, поглощённых им с особой, присущей ему одному жадностью, может ли Северянин сомневаться в чёрствости чужой души, в её отсутствии как таковой. Иначе зачем Кромешник мечется всё, пытается обрести себя, посредством угнетения других, слабых и беззащитных? Власть ли это взыграла в нём несколько тысячелетий ранее? Едва ли. Это не мысли Джека, это слова королевы Клэрион, домыслы её, ответы на вопросы, которых Фрост не задавал, но очень хотел бы услышать. Она не говорит прямо, утаивает многое, считая, наверное, что старшему поколению виднее будет и нечего неопытному и молодому духу зимы, не обуздавшему свою силу до конца, не раскрывшемуся, подобно цветку в весеннюю пору, в это дело лезть. Но Джек и любопытство его, в особые моменты выползающее наружу, подобно червячку, что грызёт и грызёт на подкорке, костный мозг обгладывает с особым упорством, и видит и слышит всё. Силится понять, но пока за место козырей у него лишь жалкие десятки, пешки на шахматной доске, ни туда и ни сюда. Желая расставить все точки над ?i?, хранитель веселья читает дальше. Почерк Николаса всё так же неразборчив и едва различим. Возможно, это не вода, неожиданно думает Ледяной Джек. Возможно, это слёзы. Смею напомнить, что срок обещания истекает… Я обеспокоен здоровьем моего друга… Ему не становится лучше и всему виной... Нам стоит поторопиться, чтобы спасти Питча, отгородить его от воздействия… — Ах, вот вы где! А я уже беспокоиться начала! Фрост испуганно вздрагивает, застигнутый врасплох, пойманный с поличным, и, не отдавая себе отчёта в совершённых действиях, торопливо книжку в карман толстовки запихивает, руки складывает поверх ткани, как обычно делает Северянин после плотного обеда или, когда ?нутром чует?. Оборачивается, глупую улыбку натянув на лицо. Наивно думать, что тётушка Пистис не раскусит его, но та, даже внимания не обратив, пролетает мимо. — Вас только за смертью посылать, молодой человек. Джек нервно откашливается, прежде чем ответить. — Очень полезная черта, вы не находите? — Пошутите мне тут, пошутите, пока время есть и возможность, — звучит не столько угрожающе, сколько слегка обиженно, с ноткой неизменного сарказма. Джек догоняет тётушку Пистис, успевшую отойти на добрых несколько метров в привычной её шагу неторопливой спешке, когда с виду неторопливые движения позволяют хранительницы историй развивать невероятную скорость. Она осматривает его с головы до ног, Джек думает, чтобы уличить его, уже надумывается признаться, понимая, что лучше от сокрытия правды не станет. Да и всё равно он напортачить успел за это время достаточно, что уж бояться ему ещё одного взгляда неодобрительного. Но старушка не говорит ничего, отлавливает привычным движением за рукав, а после нагнуться требует. Фрост подчиняется, подвоха не ведая, а зря, ведь Пистис хватает его за ухо, резко дёргая, заставляя духа зимы зашипеть от боли. Поворачивает голову хранителя веселья в направлении правильном, прежде чем он успевает возмутиться. — Вот она красавица моя, — Джек не сразу понимает куда ему надо смотреть и самое главное на что. — Лежит всеми брошенная, позабытая, потому что некоторые не следят за сохранностью вверенных им древних фолиантов. Ах, да книга. Другая книга, не та, что найдена Фростом, похоже, их было несколько и хранительница историй ошиблась в своих подсчётах. Фрост встаёт, потирая покрасневшую мочку уха, раздумывая, стоит ли говорить, что вторая книга у него. Мысли его, неторопливые, сонные, ни к чему путному не приводят. — Вам стоит быть внимательнее, молодой человек, — не дожидаясь, когда хранитель веселья сподобится вернуть утерянное к остальной неизученной стопке, отряхивает обложку от пыли. — Знания, утерянные таким халатным путём, никогда вам возвращены не будут. Будьте внимательны, вы хранитель всё-таки, а не абы кто. Фрост вздрагивает, задумавшись о чём-то своём, голову наклонив. Мнётся, нервно сжимая тонкие пальцы. Прошлое настигает хранительницу раньше, чем она успевает заставить себя прекратить сравнивать, сличать, подмечать детали, которые для неё очевиднее, чем для остальных. Сила, подаренная Луноликим не только даром, но и проклятием может быть. Подобное притягивает подобное, сталкивает лбами, а судьба, как и Лунный малыш, мудрейшее существо на этой земле и следующей, не закидывает свои удочки просто так, потехи ради. Всё имеет цену, и последствия уплаты этой самой цены велики чрезмерно бывают. Тётушка Пистис усмехается вновь, вспоминая ещё одно имя из своего журнала, написанное в самом верху страницы, выше, чем имена остальных хранителей. Усмехается и с силой хлопает в ладоши, привлекая внимание духа зимы. — Хэм, ну что же, пойдемте, выберем вам жилплощадь, молодой человек. А вы пока литературу интересную почитайте. Мало ли что в жизни случиться может? — Да-да, я помню, — устало сдувает чёлку со лба Ледяной Джек, засовывает руки в карман толстовки, ощупывая тетрадь (дневник ли это, прочитанные когда-то очень давно утаённые письма?), в ожидании подходящего момента, который никак ему не представиться. — Без знаний правил и устройства мира сего…*** Джек, ещё будучи гостем в ледяном дворце, задолжал Эльзе урок, на котором обещал свои магические способности продемонстрировать. Мастер-класс, так сказать, в чистом его, презентабельном виде. Он никогда не был хвастуном, именно в том контексте, что вынь ему да положь чудовище любой масти, каждое в пыль снежную превратит. Скорее ему порядком надоело с каким превосходством и Снежная королева, и её внучка, да даже Олаф, этот милый простодушный мальчишка, говорили о магах, обучающихся в Академии, что аж зубы сводило каждый раз. Вот Джек и не выдержал. Вот и обещал мастерство своё показать. Профессионально уже. Без шуточек, со всей серьёзностью. Вот только времени у него не находилось никак. То чайные церемонии, то балы, то сама Эльза запиралась в своей комнате, требуя тишины, покоя требуя. В такие дни, редкие, но особенно тягучие, медлительные и гнетущие, вселяющие тревогу одним своим существованием, Джек старался её не тревожить, сам избегал встреч. Пропадал в библиотеках, в зимнем саду, провожая усталым взглядом замысловатый снежинок полёт. Он не врал, когда говорил, что не спит. Действительно не спал. Ведь стоит глаза сомкнуть, и страх заполняет его изнутри, словно прижился, словно больше и не знает, что ему делать, как изъедать Джека изнутри. А затем, минуя ещё несколько дней, недель, месяцев (Фрост не знает, он сбился во времени, он потерян) церемония настаёт. И там тоже времени не много, чтобы устроить тренировочный бой. Суета сует, блёстки и блики, понимающая улыбка Эльзы, которая должна выступать твёрдой опорой, чтобы зарождающая связь между ними крепла. Чтоб креп малыш-квами, подобно их общему ребёнку, которому они должны частицу души своей отдать для благой цели. В это верят феи. В это хочет верить и сам Джек. Он не видится с ней, с принцессой, несколько дней и испытывает привычное для его без пяти шагов нервного срыва угрызение совести. Ему, правда, жаль, ведь внучке Снежной королевы было обещано немного не то, не сидение один на один с Северяниным в его мастерской, избитые, быстро наскучившие из-за обилия научных терминов беседы с Хиро, присутствие Робекки, у которой каждый раз при виде Эльзы сбой системы и лёгкой замыкание на почве волнения. И пускай ?незаметный? пар из ушей и заикание придают ей своеобразного очарования, Фрост не может быть уверен в том, что это именно та кандидатура, достойная чести разнообразить низменную реальность Северного полюса. Ландшафт не сильно-то изменился и едва ли Эльза рада этому будет. Что Ледяной Джек смог ей предложить взамен на обещание следовать за ним куда бы он ни пошёл? Очаровательную улыбку с прилипшими к ней крошками усталости и разочарования от осознания, что, не смотря на все надежды, что не потонет в рутине однообразных дней, которые в красках описывал хранителям в своё время, он таки проваливается, даже не начав? Ох, принцесса будет рада этому известию. Джек не знает, что с ним. Ну, точнее, у него есть несколько предположений по этому поводу, но не более. Северянин, да и Видия, проводившая с ним времени столько же сколько и Николас, успевая и дежурства отбывать, оставаясь одной из самых быстрых и незаменимых фей в команде хранительницы воспоминаний, в один голос твердят, что это нормально — уставать первое время. С непривычки и самые выносливые из них с ног валились, не ожидая такого количества нагрузки, не ведая, что скрывается под титулом хранителя. И Фрост надеется, что, действительно, пройдёт, отпустит. Он сможет вернуть себя прежнего и жизнерадостного, подающего надежды, пышущего здоровьем молодого духа. Возможно, ему необходимо немного больше времени, чем всем остальным. Но с Эльзой поговорить всё-таки придётся. Даже не так, это не тот разговор, которого Джек бы избегал всеми силами, стыдясь самого себя или обещаний, которых сдержать не смог. Он не такой, и никогда не собирался таковым становиться. И если подумать, в том, что визит к тётушке Пистис затянулся на продолжительный срок, нет его вины — это своеобразное продолжение церемонии посвящения вымотала его не меньше, чем если бы он за одну ночь попытался обогнуть весь земной шар, полагаясь исключительно на силу своих ног. Но это не отменяет одиночества Эльзы, всеми брошенной, позабытой своим наставником. Фрост хочет отвесить себе подзатыльник, раздосадованный и злой, но прежде, чем подобная мысль успевает сформироваться в его голове, в спину хранителю веселья летят несколько снежных снарядов размеров чуть больше сжатого кулака. Обернувшись, Джеку чудом удаётся избежать попадания ещё одного наскоро слепленного снежка. Но победу свою он праздновать будет не долго — сноп снежинок ударяются в центр груди, обтянутой синей тканью и, чертыхаясь, дух зимы летит в ближайший сугроб. — Нечестно использовать магию! — кричит он, но снег ему в рот забивается, заглушая негодование. Трёт глаза, выкапывает себя и первое что видит перед собой это широко улыбающееся лицо Эльзы, которая и не думает Фросту руку подавать. — Мы так не договаривались, — хнычет, понимая, что самому ему подняться не получится. Он слишком устал и готов уснуть прямо тут, в чёртовом сугробе. — К твоему сведению, — он уже ждёт это закостенелое в черепной коробке издевательски-вежливое ?молодой человек?, но слава всем богам, феям и Луноликому, Эльза знать не знает об их маленьком секрете с хранительницей историй, — мы вообще никак не договаривались. — Ну, я… — Ты обещал мне бой, Ледяной Джек, — произносит это тоном, не терпящим отлагательств и возражений. Джек фыркает, неторопливо присаживаясь, снег вытряхивая из капюшона. На, сложившую руки на груди, Эльзу он пытается смотреть краем глаза, но разве внучку Снежной королевы можно провести? Да ни в жизнь. — Что прямо здесь? Я думал принцесса привыкла к королевским тренировочным залам, а не к этому вот природному ландшафту. Сражаться по колено в сугробе не самое приятное занятие, не находишь? — обводит взглядом снежные вершины. Ещё километров четыре-пять и мастерская Северянина покажется. Неужто Эльзе настолько скучно стало, что она решила для себя прогулку устроить? Слышите звук? Это совесть Ледяного Джека в глубине его черепной коробки скребётся и прощение просит за своё равнодушное, непрофессиональное отношение к собственной подопечной. А эта волшебница ледяная, словно мысли его читает, а быть может, это связь между ними так проявляет себя, неожиданно вплетаясь в две разные жизни единым штрихом древней магией, открытой, возможно, на заре человечества. — Что такое, Ледяной Джек? Испугался, что научить ничему толковому не сможешь? — Вот ещё, нашлась тут дама учёная. Небось, дальше теории в своей Академии вы и не заходите. Я покажу тебе сейчас… — тело отдаётся предательской слабостью, но, честно, клал на неё Джек с прибором, сейчас дела и важнее найдутся. Проучить одну самоуверенную особу, например. Наставник Фрост всё-таки или кто? — Бой устроить захотела, ну, подумаешь. Дружеская перепалка, почти близкая к той, что они устраивали в ледяном дворце на глазах у Снежной королевы, приносит облегчение и местами глупую надежду, что не всё так изменилось и, может быть, Фрост привычно больше надумал себе, выдавая клубящиеся внутри страхи за реальность. Дух зимы взмахивает посохом, расчищая пространство между ними, давая больше возможностей для манёвров. Проводит пятернёй по волосам и без того взъерошенным, терпеливо ждёт сигнала, дожидаясь того, когда Эльза будет готова. Она, похоже, всю жизнь готова была и стоило им кивнуть, почти одновременно, срывается с места. Мгновение и подпрыгивает высоко, выпуская несколько ледяных стрел на пробу, пытаясь проверить в какой форме дух зимы находится, и получится ли его покалечить, если надавить посильнее. Мало ли, что с ним старшая хранительница делала, переусердствуешь вот так ненароком и ничего от Ледяного Джека не останется. Не сказать, что связь между ними, между наставником и подопечной, настолько крепкая, что чужое сердцебиение позволяет почувствовать. На самом деле, принцесса едва понимает, что она, связь эта, должна из себя представлять. Но отголоски истощения, как физически, так и морального, оплетают, начиная с самых низов, пробираясь всё дальше и выше, к сердцу, ослабляя, как и Эльзу, так и Ледяного Джека, а следовательно, и квами, который силой их первое время питаться должен. Фрост отпрыгивает, уворачивается почти грациозно, за это ему положены аплодисменты и восторги, но за место этого лишь новые ледяные иглы вслед летят. Хранитель веселья раскручивает свой посох, ударяет его о землю, усмехаясь. В его крови адреналин кипит, азарт разрастается подобно корням могучего дерева. Усталость на время забыта, до тех пор, пока бой не окончится победой одной из сторон. — Ну, понеслась! — ухмыляется дух зимы, прежде чем начать колдовать.