острия вовнутрь (2/2)

Шин Э поёт, запрокинув голову, Шин Э поёт и плачет, и её голос едва-едва дрожит, и Коуске вдруг перестаёт дышать, в горле собирается ком, не выходит ни звука, ни хрипа, Шин Э поёт, запрокинув голову, и плачет, сжав руки на животе, бледное лицо — резче, чем обычно, принадлежит не ей, а точно призраку, и слова, которые Коуске не понимает, пронизывают его насквозь, залезая под кожу, впиваясь иглами, распыляя раскалённую сталь в кости и сотрясая их, словно хрупкую стеклянную постройку. Весь он в одно мгновение становится хрустальным и дрожит от того, что видит, слышит, ощущает, как острые нити, скользящие по коже. Это не его — это её боль. Но разве можно настолько крепко ощущать чужое, как будто оно твоё? Он дышит ею. Он касается ледяного острия, но оно не ранит — лишь угрожающе отсвечивает на солнце.

Волосы в ясный день у неё как растопленный шоколад.

I've never been so close to anything so beautifulОна — прозрачная. Шагни — иллюзия разобьётся на множество цветных осколков, которые разлетятся в стороны, будто от взрыва, вопьются в землю, прорезая воздух со свистом, но это — то, что было шипастой оболочкой. А то, что внутри, лепестками взовьются вверх, уносясь ветром. Не уследишь. Не поймаешь. Не удержишь.wait, sparrow, wait, oh, please don't you goЕсли мир есть, то он мутнеет, а если мира нет, то это правильно, правильнее всего во вселенной, потому что ничего не важно и не должно существовать, кроме неё такой, здесь и сейчас, ничто не должно стереть мираж, от которого пересыхает в горле и кружится голова. Хочется подойти. Хочется отвернуться. Хочется кричать в ужасе и в благоговении. Коуске не двигается, не может отвести взгляд, а если откроет рот — вместо крика вырвется волчье рыдание. Он не ранен, но он...

Он видел её и видит, но теперь иначе — он видит её изнутри. Он чувствует каждый изгиб, скол, трещину как своё, но Коуске невредим.

sing, sparrow, sing, sing away our painНичего больше нет — и это правильно, и её голос под кожей не иглами, но шёлком, который, как нежная материнская рука, оглаживает шрамы и целует запёкшуюся кровь на ранах. Он дышит. Он никогда так свободно не дышал. Он не в себе. Он...Это больно, но эта боль приятна... Как такое возможно?

Что это за магия, Шин Э? Что это — в груди? Скребётся о ребра, ревёт, как упавший ребёнок, и рычит обиженным монстром. Грозным? Нет. Заворожённым и этим же уязвлённым.Гордость?

Коуске забывает, что означает это слово.when you get the bones of it, we are just the sameЧто бы это ни было, чем бы они ни дышала, что бы ни представляла — Коуске осознаёт: эта боль совместима с ним, потому что он понимает её. Он уже чувствовал это.Шин Э приоткрывает глаза, выдыхая, и пение медленно затихает. Она облизывает ободранные губы и немного морщится — больно. Снаружи, внутри. Везде. Взгляд падает на Коуске, но вместо удивлённого возгласа — вздох.

Его поймали с поличным.

— Я... — Коуске делает короткий шаг вперёд, к ней, но чертыхается.

Нужно извиниться, а сердце предательски бьётся быстро и глухо. Он слышит его, словно оно рядом.

Слов нет, только чувства — но отчего-то Коуске уверен, что она понимает их и без объяснений.

— Просто... Продолжи.Она не улыбается и не кивает, не соглашается и не просит его уйти — она отводит взгляд, прикрывает глаза и глубоко вдыхает.Ты можешь уйти. Но не уйдёшь. Ты можешь не продолжать. Но ты продолжишь. Твой выбор. Мой выбор. Ничего из этого не имеет значение.

I Шин Э думает, что если он уйдёт, то не вернётся, потому что возвращаться будет некуда.

Не к кому.К сообщениям — коротким и длинным, спутанным и витиеватым, но таким сухим, таким пустым — маскам, прячущим сокровенное, настоящее, дрожащее и лепечущее от боли. Она покачивается, дышать становится легче — петля на шее ослабевает, а цепи вокруг лёгких спадают к ногам — Шин Э слышит их треск и поёт громче, чтобы заглушить резкий лязг. Почему ты не пробовал говорить с ней раньше, Коуске? В мире много языков, и пусть не всегда необходимы слова, чтобы понять друг друга, но вы — запутанные, сложные, раздробленные и собравшиеся остриями вовнутрь — не сойдётесь, если не встанете лицом к лицу.

Ему кажется, что ветер может унести её. Осознанное перекрывается неосознанным — и не важно, что они не настолько близки, не важно, что ему больно просто слышать её голос — что до слушать, — не важно, что с каждым шагом песня громче и громче боль, ничего не важно, он касается её сжатого кулака, оглаживает побелевшие костяшки и, отняв руку от живота, переплетает их пальцы.

I'll never hear a melody as sweet as todayШин Э распахивает глаза, слово прерывается судорожным выдохом. Они смотрят друг другу в глаза, и они видят друг друга, и они чувствуют друг друга, и ей хочется плакать, а ему хочется кричать. Нельзя, нельзя. Щёки покалывает, когда Шин Э смотрит вниз, на их сцепленные руки, а Коуске всё так же спокоен, молчалив и нетронут. Нетронут ли?.. Был бы он здесь, рядом, если бы ничего не ощутил?

Шин Э тёплая, мягкая, совсем не такая, как редкие сообщения, а её слабая улыбка не идёт ни в какое сравнение с безжизненным смайликом.Её язык — это песни, его язык — это прикосновения. Она спела и передала, он дотронулся и удержал — и они поняли друг друга. Наверное, так никогда их никто не понимал. В её взгляде вместо плещущейся тревоги загорается что-то другое… Мурашки бегут по спине, и Коуске боится двинуться. Шин Э, несмотря на ревущее внутри смущение и механизмы самозащиты — ?остановись, это ошибка, это неправильно, он оттолкнёт?, — наклоняется вперёд и прячет лицо у него на груди, не подходя ближе, не прижимаясь телом — лишь головой к той стороне, где всё неспешнее бьётся сердце.

Он пахнет пряностями, она — воздухом после дождя.Чем больше времени проходит, тем сильнее Шин Э вцепляется в его руку, и тем крепче держит её Коуске.~Друзьями они становятся в неровный порывистый шаг — как будто поскользнувшись на лестнице. И чужие объятия удерживают от падения.

Периодические — в основном случайные — встречи вносят разнообразие в рутину, и всё чаще выходит созваниваться. Они одинаково смущены перед тем, как нажать на ?вызов?. Коуске не сдерживает улыбку — в темноте квартиры никто не увидит лишнего, а Шин Э лежит на полу и слушает его умиротворяющие рассказы вместо колыбельной.

— Хотела бы я, чтобы у моей матери, читающей на ночь сказки, был твой голос…На секунду она сомневается: не сболтнула ли глупость, потому что на той стороне повисает тишина.

— Ты ведь в курсе, что я мужчина...— Ну, тогда у папы?.. — она смеётся, слыша фырканье.Иногда он, уставший и немногословный, просит её спеть — просит таким измученным и неуверенным тоном, что она не смеет отказать. А в груди щемит от непривычной нежности. Шин Э не говорит ?спасибо?, но передаёт его через песню — ведь Коуске знает этот язык.

— Шин Э, я... — он шумно вдыхает и умолкает.— М?Коуске пока не знает, на каком языке это лучше сказать. Но обязательно что-нибудь придумает.