Глава 2. Под твоими парусами (2/2)
Он невольно улыбнулся, когда четыре ладони одобрительно похлопали его по спине. Бьёрн знал, что воины Каттегата слушаются его беспрекословно, но это повиновение было для него и вполовину не так важно, как одобрение братьев. По правде сказать, ему не очень-то улыбалось снова плыть к туманным берегам Уэссекса за незнакомцем, который, быть может, и знать-то их не захочет. Его главной мечтой был Рим – далёкая тёплая земля, изобилующая диковинными фруктами, серебром, золотом, драгоценными каменьями и дорогими тканями. Снова взглянув на разложенную перед ним на столе карту, он подумал о том, какой же долгий морской переход лежит между ним и Римом – полмира, а то и больше. Но он не боялся: за его плечами уже были долгие походы в Уэссекс и Франкию, и каждую весну они совершали набеги к лесистым берегам Гардарики**. Многим этих походов, в которых они захватывали серебро и бронзу, мясо, мёд, пиво, зерно, меха и рабов, было довольно, но Бьёрна уже давно не привлекала эта земля русоволосых земледельцев и деревянных городов. Он мечтал о большем, но эту мечту, похоже, снова приходилось отложить.
Наступившую тишину нарушила Раннхильд.
- Я…я тоже пойду с вами, - воспользовавшись единодушием братьев, несмело проговорила она.
Пять пар голубых глаз изумлённо воззрились на неё. Первым засмеялся Сигурд.- Ты, должно быть, шутишь?
Она насупилась.- Вовсе нет, Сигурд. Я не хуже вашего умею управляться с мечом, да и с корабельными снастями справлюсь, - это было довольно опрометчивое заявление, но отступать девушка не желала. – В конце концов, он и мой брат тоже.
Старший из братьев снисходительно улыбнулся Раннхильд.- Надеюсь, ты понимаешь, что это невозможно? Аслауг никогда…
При мысли о материном гневе она смутилась, однако желание следовать за братьями превозмогло и смущение, и даже страх.
- Уверена, мама будет только гордиться мной.- Она была бы тобой горда, если бы ты научилась, наконец, сносно вышивать, - смеясь, поддразнил сестру Сигурд.
- Что, если мой удел не игла, а меч, а? Ведь Лагерта же стала знаменитой воительницей и даже ярлом! Так что, как видишь, я не так уж многого желаю – просто отправиться с вами в поход.
Глядя на сестру, Уббе насмешливо приподнял светлую бровь.- Лучше тебе не говорить этих слов маме, ладно?
Видя, что их разговор перетекает в бестолковые препирательства, Бьёрн стукнул кружкой по столу, привлекая к себе внимание.
- Хватит вам уже. Ты, Раннхильд, должна понимать, что твоё участие в походе почти невозможно, - как и Ивара, и ему следовало сказать брату об этом, но слова не шли с языка, и Бьёрн сконцентрировал всё своё внимание на сестре. – Я поговорю с Аслауг, потому что я знаю, на что ты способна – и на что вообще способна женщина в бою, но ничего не обещаю. А сейчас всем пора в постели – уже почти рассвет. Утром я объявлю о своём решении людям, и только тогда мы сможем решить, что делать.Братья ответили ему ворчанием: спать им совсем не хотелось, а решение Бьёрна о скором походе в Уэссекс здорово взбудоражило их. На живущего на чужом берегу брата им было, в сущности, наплевать, но новые неизведанные земли манили к себе. Уббе и Хвитсёрк были с Рагнаром и Бьёрном во Франкии, когда были ещё совсем мальчишками; Сигурд много раз видел Гардарики; но Ивар из-за своего увечья был вынужден всё это время проводить дома с матерью и Раннхильд. Королева, конечно, была довольна, но юноше отчаянно хотелось отправиться в плаванье с братьями, хотя бы в самое незначительное, и он снова и снова изводил себя тренировками на пустынной окраине Каттегата, где никто не мог видеть его ярости, отчаяния, боли и слёз; иногда компанию ему составляла сестра, тоже втайне от матери учась владеть клинком, и они вместе мечтали о том, как отправятся в какое-нибудь дальнее плавание. Сейчас Ивар дал себе клятву во что бы то ни стало присоединиться к затевавшемуся походу Бьёрна в Уэссекс и, когда Уббе и Сигурд подхватили его под руки, чтобы донести до постели, он встретился взглядом с Раннхильд и в её глазах прочёл ту же самую решимость, какую чувствовал в себе.
***Несмотря на то, что Аслауг не слишком улыбалось заполучить под свою крышу побочного сына Рагнара, оспаривать решение Бьёрна она не решилась. Ко всему прочему этот поход сулил славу её сыновьям и обогащение людям Каттегата, потому что заскучавшие за зиму воины едва ли ограничатся вызволением Рагнарова сына. Так или иначе, предложение Бьёрна было встречено с величайшим одобрением, если не с восторгом. И Каттегат ожил, словно очнувшись от зимней спячки. Флоки явился к Бьёрну раньше, чем до него успели донести весть – почувствовал, что затевается новый поход и, на взгляд Аслауг, словно бы помолодел. После того, как умерла его дочка, а Рагнар пропал, только набеги да корабли доставляли радость ему, возвращали к жизни; вот и теперь он метался среди молодых корабелов, отчаянно жестикулируя и отдавая какие-то отрывистые распоряжения, но на лице его сияла неподдельная радость. Оглянувшись на Хельгу, королева заметила, что она следит за мужем со взволнованной улыбкой, и почувствовала, как тёплая волна радости затапливает её сердце.
Во всём Каттегате только два человека не пребывали в таком радостном возбуждении: Раннхильд, которой, как и предсказывал Бьёрн, мать строго-настрого запретила даже думать о морском путешествии, и Ивар, которого постигла та же участь. Мать осталась глуха к его просьбам, уговорам, угрозам, к его ярости – боги, он даже молил её, но она настояла на своём! А Бьёрн, попросивший о нём, получил от королевы яростную отповедь и с тех пор только беспомощно разводил руками в ответ на все просьбы Ивара. Мрачные и нелюдимые, брат и сестра всюду таскались за старшими братьями, желая участвовать во всех приготовлениях и хотя бы так почувствовать прелесть приключений, которые им не суждено познать.
В один из таких серых ветреных дней, когда Каттегат был охвачен суетой, на пригорке на окраине поселения остановился, тяжело опираясь на посох, путник в плаще из шкуры бурого медведя. У него были пронзительные голубые глаза и тронутая сединой длинная борода, а над плечом в тусклом свете зимнего дня поблёскивала крестовина меча. Он с интересном оглядел Каттегат сверху вниз, прищурился, приглядываясь к чему-то, и быстрым пружинистым шагом, выдававшим в нём ещё не старого человека, зашагал туда, где большим прямоугольником в центре селения выделялся дом конунга. С каждым шагом сердце в его груди стучало всё громче, а когда до его ушей долетели возбуждённые голоса молодых викингов, споривших о чём-то на крыльце длинного общинного дома, он, повинуясь внутреннему импульсу, сбросил медвежью шкуру, откинул капюшон, скрывающий его лицо. Разговоры вокруг него стали потихоньку стихать, кто-то, заглянув ему в лицо, немел от удивления, а кто-то разражался приглушёнными проклятиями, но группа на крыльце – пятеро юношей, один из которых был калекой, и светловолосая девушка – продолжала самозабвенно препираться. Они бы, должно быть, так ничего и не заметили, если бы воцарившаяся вокруг них тишина не привлекла бы их внимание. Словно по команде, они одновременно обернулись и застыли, словно увидев призрака. Спустя секунду, девушка вскрикнула – не то испуганно, не то радостно – и прижала ладонь ко рту, а калека соскользнул с невысокого пня, на котором сидел до того, и, по-змеиному скользя по земле, направился к нему. Толпа расступилась перед ним, а его братья и сестра молча следовали за ним. По лицу Бьёрна трудно было что-нибудь прочесть, трое его средних сыновей хмурились и недоумённо переглядывались, но Ивар был для него открытой книгой – яростный, злобный, в равной степени любивший его и ненавидевший. Синие глаза его сверкали, когда он замер перед отцом.- Ты! – рёв юноши, должно быть, достиг небес над Каттегатом. – Ты!
В этом восклицании было столько боли, ненависти, угрозы, мольбы и восхищения, что весь мир на миг перестал существовать для Рагнара. Он опустился на корточки, чтобы его глаза оказались как раз напротив глаз сына, и мягко сказал:- Здравствуй, Ивар, - собственный голос показался Рагнару до странности чужим, а имя сына на устах – до невозможности непривычным.
Юноша, кажется, онемел от неожиданности: слов у него не было, всё говорили за него его глаза – укоряли и просили никогда больше не оставлять его, обещали прощение и вечную ненависть. Братья, впрочем, быстро пришли ему на выручку.
- И это всё? – даже не пытаясь скрыть неприязнь, спросил его Уббе. – ?Здравствуй, Ивар? - всё, что ты можешь сказать нам после стольких зим?!
Рагнар переводил взгляд с одного сына на другого, но на их лицах застыло одинаковое выражение презрения, смешанного с обидой. Даже Бьёрн был разочарован им – его старший сын, его опора, его надежда, его лучший воин и ближайший соратник; даже на лице Раннхильд – его маленькой нежной девочки – застыла воинственная обида. Он был не настолько глуп, чтобы ждать слишком тёплой встречи, но всё же такой холод оказался для него полной неожиданностью. И он ответил им: яростью на ярость, обидой на обиду, обвинением на обвинения.- Ненавидите меня?! – выкрикнул он, не мигая глядя на вставших стеной детей. Меч Рагнара со свистом вылетел из ножен. – Тогда возьмите этот меч и убейте меня! Слышите?! Кто из вас хочет быть конунгом?! – с этими словами он схватил меч за лезвие и, не обращая внимания на обжёгшую ладонь боль, протянул клинок сыновьям рукоятью вперёд. – Ну же, Уббе! Или ты, Хвитсёрк? Не хочешь быть конунгом? А, Сигурд? Хотите вы, чтобы вашим конунгом стал Змей-в-Глазу?! – обратился он к молчаливым воинам, обступившим их со всех сторон. – Или, может быть, Раннхильд возьмёт этот меч, и вами станет править женщина?Скрипнула входная дверь дома, и на пороге появилась королева в сопровождении Хельги. Молча глядела Аслауг, как неистовствует её муж, как отмалчиваются дети, как гнев сползает с их лиц, сменяясь румянцем смущения. Рагнар заметил её, и на его лице мелькнула улыбка; женщина же лишь сдержанно кивнула ему, словно он не отсутствовал много зим, а всего лишь вернулся с недолгой охоты. Бьёрн выступил вперёд, примирительно вскинув руку.- Убери меч, отец, - встретившись взглядом с Рагнаром, он невольно улыбнулся: радость от долгожданной встречи затмила всякую обиду. Он чувствовал гнев младших братьев, даже не глядя на них, но и они уже стали остывать. Ярко горящий взгляд Ивара стал чуть менее воинственным, а непроницаемые маски, которые надели на себя Уббе, Сигурд и Хвитсёрк, треснули, когда любовь и тоска по отцу превозмогли.
Но первой всё-таки опомнилась Раннхильд. Всхлипнув, она метнулась мимо братьев, мимо протянутой к ней руки Сигурда, к Рагнару, забыв о занесённом им мече. Клинок со звоном упал на промёрзшую землю, когда мужчина прижал к себе дочь, оставляя на кожаном плаще Раннхильд кровавый след от раны на ладони. Девушка повисла у него на шее, и он почувствовал её горячие слёзы. Ему пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться, как безумец, или чего доброго не заплакать самому на глазах у своих людей.
- Ты стала такой красавицей, моя милая, - прошептал он и почувствовал, как дочка улыбается.
Ледяная корка на его сердце таяла под слезами Раннхильд: Рагнар понял, что прощён. Пусть пока только ею, пусть его сыновья будут всё так же дуться на него и отвечать на приветствие мрачным молчанием, но он достучится до них, разобьёт ледяную стену, что выстроил сам по собственной глупости, снова завоюет их. Он получит своё прощение, чего бы это ему ни стоило.
___________________________________________________*Хельхейм - в германо-скандинавской мифологии один из девяти миров, мир мёртвых, в котором властвует Хель, аналог христианского ада.**Гардарики - древнескандинавское название Руси и древнерусского государства, буквально ?страна городов?.