В отчаянии (2/2)
Чувствуя, что все очень плохо, Анастасия неистово молилась, умоляя Господа не отбирать у нее любимого человека. Слова молитвы путались вперемешку с ее собственными речами, то и дело обращенными к посеревшему лицу с нездоровым румянцем.— Какой же беде мы обречены? Неужели нам так мало было отпущено... Господи, святый боже, помоги ему!
— Все эти страхи открыться миру, ожидание на брак, как это сейчас кажется глупо... Правда, милый? Ты помнишь наши встречи, Сашенька? Мы же были... так счастливы!Вспомнилась тут же осень, когда влюбленные, уловив случайно одновременный отпуск, уезжали в карете к Петербургским околицам, не смея показаться на любопытные глаза. Поцелуи, объятия, взаимные нежные взгляды - как же это было прекрасно!Однажды начался сильный дождь и они укрылись в маленькой церкви на окраине. Пожилой священник приютил их на время непогоды, угостил травяным чаем.
От батюшки веяло таким спокойствием, пахло ладаном и чем-то еще, и в этот момент они оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону лежащих неподалеку венчальных венцов. Что удержало их тогда обратиться с просьбой? Вряд ли бы им отказал этот добрейший старец. Наверное, Александр посчитал, что она хочет иного, признанного всеми торжества, а она не решилась попросить первой о тайном сочетании. Ах, если бы не их смущение и это законопослушание, будь оно неладно! Не было бы тогда этого бегства от навязанного свыше брака...
— Ну зачем я вообще приняла этот фрейлинский шифр? Разве нужны были мне эти сомнительные, рабские почести, эти глупые сплетни и подхалимство? Чтобы прелюбодействовать с суженым, скрываясь от всех? О Господи Иисусе, прости нам сей грех, и помилуй за то, что вовсе не жалею...
Заново смочив платок, она протерла пылающие лоб и щеки, и продолжила безответные вопрошения:
— А помнишь этот ливень, в октябре? Ты накрыл меня своим плащом, а с твоих волос и лица стекала вода, почти как сейчас... Яспросила, не замерз ли, а ты рассмеялся, мол, от простуды умереть уж точно не судьба... И часто уверял, что везучий... Наверное, так и было... Пожалуйста, миленький, пускай твоя удача опять поможет... Хоть бы одну соломинку, и я тебя выхожу...
Все, что следовало в памяти далее, было и прекрасным, и драматичным.
Их "первый раз" во время охоты, о, с каким наслаждением они ласкали друг друга! Словно Всевышний оберегал их тогда от разоблачения, уводя в сторону одурманенных от пьянства их преследователей, давая им познать друг друга в полной мере.Пока не явились наследник с дружками... И как же им, умиротворенным от страсти, хватило сил противостоять наглости этих бесцеремонных болванов...Их гнусные, дурные голоса... — где-то она слышала их совсем недавно. Что-то кольнуло в голове при упоминании того конфликта. “Боже мой... треск соломы... неужели... " — сердце её сжалось, мысли сменяли одна другую, но не поглощали её тревоги, а лишь наполнили яростью:"Так вот что было уготовлено от этих негодяев! А может быть, это воспаленное воображение? Нет, не могу сейчас думать об этом! Я сожгу себя ненавистью, если это правда — а мне покамесь должно рассудок сохранить, это нужно для Саши!"
Брильи, его преследования, и затем самоотверженная гибель все ещё вспоминались болезненно... Хотя боли от потери и не было никогда, скорее сожаление о его трагической кончине... И ещё немой вопрос, который нынче разрывал душу — неужели, чтобы поверить в чувства мужчины, требуется его смерть?!
Трудно простить себе неприязнь к человеку, что принял твою пулю — право, это слишком высокая цена для примирения! Но ещё труднее простить свой стыд за любовь к Александру, потерять которого просто немыслимо!“Ужасна была ошибка — отталкивать его, отравляя обоим возвращение, сомневаться, и невольно устроить испытания на преданность! Что ж, он тебя спас. И, наконец, удостоился слов, которых и так заслуживал... Что ж, радуйся, что в нем снова убедилась! А заодно — что не погибла в пожаре! Вот только сгореть мне без огня, если его не станет...Прошу тебя... Я более не усомнюсь... Только живи...
Но несмотря на ее мольбу, к утру горячка усилилась и Саша заметался по кровати, все бормоча, что им срочно куда-то идти... Это сразу привело к новой кровопотере из свеже заштопаных ран.
— Жар его слишком тревожит... — Покачав головой, лекарь влил раненому остатки флакона, что ещё вчера был полон. А спустя час потрогал похолодевшие, бледные щеки. — Вроде пока остудили, хорошо... Но Salix Alba в расходе, надобно пополнить...
И в какой-то момент Анастасия с тяжёлым сердцем отлучилась отправить Ивана - самого шустрого из слуг, к аптекарю — купить нужные лекарства да бинтов побольше.
Правда, пришлось объяснить дотошному парню, что страшные названия по-ненашему не означает неведомую итальянскую отраву, дабы окончательно извести их благородие, а уж аптекарь латинские письмена как-нибудь разберет без Иванова участия. Но в душе она понимала его недоверие к лекарю, который призвал в сиделки постороннюю женщину, презрев местную челядь.
— Вижу, барышня, как тяжко вам с этим сычом, прости Господи... Никакого утешения от него... Вот ежели кто бы поддержал вас, добрым словом и делом... Может, друзья его найдутся... — покачала головой горничная, что как раз, улучив момент, кормила свою хозяйку на ходу завтраком.
И Анастасию осенила мысль начертать записку Оленеву, который проживал по пути. Иван получил строгий наказ передать через слуг, не задерживаясь с покупкой.
Возвращаясь в спальню, она буквально налетела на ту самую сиделку, весьма перепуганную.
— Сударыня, господин Аццарити не чувствует пульс, он весьма сожалеет... Я соболезную вам, голубушка, ваш жених был столь молод... — Женщина сочувственно всхлипнула. — Вам... следует распорядиться... Ах, да ещё с вечера следовало причастить...