Часть 1 (2/2)

Айкава сдирает с головы остоебавший противогаз и корчит самую саркастичную рожу, на какую только способен: — Сейчас только покажешь, где у тебя чашки, и устроим милое дружеское, блядь, чаепитие, — и снова подхватывает мага на руки, торжественно переступая порог. Небольшая замусоренная комнатка; весь подоконник заставлен горшками с кактусами. У окна стоит кровать, на которую Айкава и сгружает тело Рису. Стягивает свою куртку и осматривается в поисках места, куда ее можно было бы девать; в итоге прячет ее в полупустой шкаф. — Айкава, — слабо зовет маг, — помоги мне колья снять, пожалуйста. Разумеется, колья снимаются вместе с курткой, иначе у Айкавы бы нервы сдали вытаскивать каждый. Чертыхаясь, он с трудом расстегивает заедающую молнию и поочередно стягивает оба рукава, оставляя Рису в одной футболке. Куртка под раздражающее позвякивание кольев отправляется в шкаф к одежде Айкавы. Сам он с тяжелым вздохом садится на кровать подле мага. — Надо было его сразу насмерть убить, так нет же, блядь, ?оставь его, Айкава, он сам сдохнет?. И где теперь твое ?сдохнет?, а? Он, может, и не помрет вовсе, а ты теперь лежишь, как бревно ебучее. — Напомнишь мне когда-нибудь, что ты тут сморозил, так я тебе на этой самой кровати покажу, какое я ?бревно?, — крестоглазый с трудом подмигивает ему. Наверное, даже после смерти он не утратит способности пиздеть почем зря. У Айкавы вспыхивают щеки.

Каких-то минуты две оба смотрят кто куда: Айкава удивляется, на кой хер другу столько кактусов на подоконнике, Рису же, скорее всего, находит в разглядывании потолка что-то крайне увлекательное. Где-то на улице все никак не подохнет один безрукий маг. В тишине становится совсем неловко; Айкава зевает, борясь с усталостью и напряжением, и наконец тихо выдыхает: — И как ты только умудрился?

Вопрос, видно, отвлекает Рису от раздумий, и маг криво моргает пару раз, обрабатывая информацию: — Не успел увернуться. Прости, — касается его руки более-менее подвижными пальцами — видать, дымом не зацепило. Айкава, пропустив момент, когда можно было отдернуть руку, пытается скрыть нарастающую панику: — Тебе не страшно?

Рису с трудом выгибает светлые брови:

— Не пойму, о чем ты.

— Это, должно быть, похоже на смерть. Или на сонный паралич. Ну, знаешь, когда ты лежишь и не можешь двинуться, а к тебе отовсюду тянутся все твои страхи.

В ответ на его слова Рису закрывает глаза и чуть сильнее сжимает его руку. С полминуты лежит так, не двигаясь; если бы не его равномерное дыхание, думает Айкава, он бы точно походил на мертвеца. Наконец маг приоткрывает один глаз: — Нет, не страшно. Каждый раз, когда ты возле меня, у меня не получается бояться. Даже если я буду при смерти, то, наверное, не почувствую страха, если ты будешь рядом.

Он говорит это так искренне, что Айкава не находит, что ответить. Только улыбается неловко и осторожно высвобождает руку из чужих пальцев под предлогом почесать затылок.

Телевизор смотреть не хочется, из книг у Рису только бестолковые учебники по магии. Чтобы как-нибудь заполнить тишину, Айкава говорит. Рассказывает немного о своих школьных буднях до того, как они встретились, с тревогой осознавая, что ничего особо и не помнит с того времени. Как будто сама его жизнь началась с того самого момента, когда он впервые встретил Рису. Ему ужасно хочется рассказать другу о себе, ведь тот стольким с ним делится, но одна половина воспоминаний обрывается где-то на середине, а от другой в голове начинает шуметь.

Спустя пару часов Рису порывается встать и даже сидит, не заваливаясь набок. Вдоволь наржавшись и порядком устав всякий раз поднимать его, Айкава все-таки узнает у мага, где тот хранит чашки, и заваривает им обоим какой-то дешевый чай, по виду больше напоминающий смесь низкосортного черного порошка и подзаборной травы, нежели чай, и такой дерьмовый на вкус, что приходится всыпать по три ложки сахара в обе чашки. Собственно, так он узнает, что Рису ненавидит сладкий чай. Так он примеряет на себя одну из его любимых футболок, потому что крестоглазый плюется этим самым чаем на его собственную, и весь оставшийся вечер, вернувшись к себе домой, Айкава не решается снять со своего тела чужую вещь. Так он узнает, что Рису, сука такая, отлично притворяется парализованным, потому что, как правило, маги без обеих рук живут от силы минут двадцать, и прохладный мужик в переулке — самое явное тому доказательство.

*** Удивительно, но факт: после очередной драки они отправляются не в аптеку, а прямиком в закусочную. Правда, приходится заткнуть крестоглазому одну ноздрю, чтобы на одежду кровищей не капал, ну да невелика беда. Кроме разбитого носа у Рису и выбитой глазницы противогаза у Айкавы, их отряд больше не понес никаких потерь. Такое можно и отпраздновать.

— Как-то ты слишком жестоко расправился с тем мужиком. Бедняга даже сделать ничего не успел, — Айкава с брезгливостью припоминает, как напарник получасом ранее вогнал сразу с десяток кольев в беспомощное полумертвое тело. Придет же в голову за обедом такую мерзость вспоминать. Маг напротив него, всего лишь на секунду растерявшись, безразлично пожимает плечами: — Он мне напомнил кое-кого из детства. Оно у меня было, ну… как ты понял, трудное, в общем. Вовсе не удивительно. Рису дико вспыльчивый, никому, кроме него, Айкавы, не доверяет: привязался настолько, что теперь хер отцепишь (да и не то чтобы хотелось его отцепить, конечно). Такие привычки на ровном месте не сложатся. Добавить к этому эпизодические порывы подбухнувшего крестоглазого излить душу лучшему другу — и становится понятно, каково это, с самого рождения быть магом без магии. Айкава в ответ только пожимает плечами: — Вот оно как. Рису вытаскивает из ноздри затычку, опасливо дотрагивается пальцами до носа — проверить, нет ли больше крови — и, убедившись, что все в порядке, спрашивает: — А ты что? — В смысле? — Ну, какое у тебя было детство? Айкава задумывается. В сознании пролистываются десятки смутных образов, но ни один из них он не может четко выделить и запомнить. Перед глазами маячит столько деталей, и ни за одну не ухватиться. Он помнит, он определенно помнит, кем был, но что-то никак не позволяет ему добраться до этих воспоминаний. Они лежат за толстым слоем чего-то до ужаса вязкого и омерзительного, настолько отвратного, что ему почти физически мерзко думать об этом. Наконец, в голове перещелкивает, и он морщится от боли в висках. Надо придумать что-нибудь для ответа, а мозг будто отказывается работать. Айкава собирает остатки сознания в один комок и, опираясь подбородком о ладонь, словно поддерживая таким образом вдруг ставшую слишком тяжелой голову, открывает рот: — В каком-то смысле моя жизнь была похожа на твою. Жалкий подросток, не умеющий пользоваться магией, и желающий лучшей жизни. Ну, разве что мне, может, меньше твоего доставалось, но все равно приятного было мало, — получается довольно правдоподобно, Айкаве кажется даже, что в этот раз он почти не соврал.

Маг, до этого слушающий Айкаву глядя тому в глаза, поспешно отводит взгляд и чуть кивает, согревая руки о чашку с чаем: — Будь я чуть богаче, все было б иначе, ага… — А? Чего ты там бормочешь? — Кхм… говорю, хреново, конечно, но зато теперь все это в прошлом.Теперь-то нас с тобой боятся, верно? — Рису часто моргает, будто смахивая со светлых ресниц неприятные мысли, и натянуто улыбается. — И деньги какие-никакие есть. Правда, не сейчас… Через пару дней получу немного и смогу наконец угостить тебя едой за свой счет. ?За свой счет?… Айкаву прошибает холодный пот, кусок еды застревает в глотке. Так значит, сегодня была его очередь платить за еду… Пиздец, приплыли, сейчас начнется. Он набирает в легкие побольше воздуха: — Насчет этого… — он демонстративно похлопывает себя по карманам, — ну, ты понимаешь… Крестоглазый моментально меняется в лице, оглядывается по сторонам и, вскочив со своего места и нагнувшись над столом, рывком подтягивает Айкаву к себе; они едва не сталкиваются лбами. — Только не говори мне, что у тебя нет денег, — шепчет другу в самое ухо, опасливо прикрывая их лица ладонью. — Тогда лучше промолчу. Тем более, ты уже сказал за меня. Он прямо чувствует, как Рису едва сдерживается, чтоб не ударить его головой в переносицу. — Айкава, твою же… это третья жральня за месяц, нам скоро в этот район вообще нельзя будет соваться! — Не очень-то и хотелось. Здесь все равно кормят хреново, — Айкава вертит головой, убеждаясь, что они уже и так привлекли достаточно ненужного внимания, и нарочито нежно гладит руку мага, вцепившуюся ему в куртку: — Рису, детка, на нас люди смотрят. Давай делать что-нибудь, а. Маг на секунду одаривает его полным чистейшего охуевания взглядом, а потом хищно сверкает кошачьими глазами и плотоядно усмехается. Хороший знак. Айкава перестает поглаживать руку напарника и вдруг жестко вцепляется в нее пальцами: — Уебываем. И выдергивает Рису из-за стола, не забыв прихватить одноглазый противогаз. Где-то позади падает и звонко расхерачивается об пол чашка, за соседними столиками начинается возня. Айкава, не церемонясь, пинает ногой дверь, и они вылетают на улицу под звонкое ?стоять, уроды!?. Хвала дьяволам, закусочная и так находится в жопе мира магов, а потому стоит им забраться подальше в трущобы — и всем плевать. Учитывая то, сколько и на какую сумму они — особенно Айкава — нажирают каждый раз, как появляются в какой-нибудь из забегаловок, то даже удивительно, что сегодня их преследуют с неохотой. Наверное, в жаркий вечер перед выходными хорошо бегается только им двоим. Уже на приличном от закусочной расстоянии маг наконец вырывает руку из его хватки и прислоняется к стене, чтоб отдышаться. Вытирает пот со лба и расстегивает две верхние пуговицы рубашки, обнажая шею с острым кадыком. Айкава засматривается; Рису ловит на себе его взгляд и почему-то злится. Или делает вид, что злится. В конце концов, будь он так уж сильно недоволен, то не стал бы молчать всю дорогу, но так уж и быть, если Рису хочет поворчать, то грех ему отказывать. Не все же одному Айкаве отчитывать крестоглазого. — Живу себе более-менее честной жизнью, плачу за обучение и жилье… — Режешь народ направо и налево, ага… —…а тут появляешься ты с твоей вечной манией пожрать и не заплатить, и устраиваешь нам вечернюю пробежку, — Рису вытирает запястьем каплю пота с виска и поворачивается к напарнику. — Знаешь, мне это даже начинает нравиться. Зрачки его вдруг расширяются, он сильнее прижимается к стене… и смеется. Громко хохочет, запрокинув голову и сощурив глаза; кладет руку Айкаве на плечо, чтоб совсем не согнуться пополам от смеха. Рису не так уж редко смеется, но его смех всегда настолько заразителен, что Айкава сдается и начинает ржать вместе с ним, приобняв друга за талию — конечно же, чисто дружеский жест. Всю дорогу до дома крестоглазого — а Айкаве придется ночевать у друга, ибо переться черт знает куда до своего дома ему вовсе не хочется — оба то и дело хихикают, вспоминая заодно все предыдущие случаи, когда им доводилось сваливать, не заплатив; а ведь так, думает Айкава, и началась их дружба. Стоило в самый первый раз выдернуть нового знакомого из-за стола, и вот, пожалуйста — на хрен-знает-который раз ему это наконец понравилось. Айкава неосознанно улыбается своим мыслям, и вдруг, словно удар током, его прошибает странная мысль. Он здесь не один. В его голове есть кто-то еще, и он наблюдает. Смотрит его глазами на самого дорогого ему человека.*** Айкава обычно спокоен. Когда нет причины для веселья, а такое бывает довольно редко, он держит под маской-противогазом лицо кирпичом и не напрягается. Даже если полезть к нему пиздиться, Айкава, как правило, будет недоумевать, на кой хер кому-то это вообще сдалось, и испытывать к противнику искреннюю жалость или слабую неприязнь — и то в случае, если уж совсем до него доебаться, конечно.

Сегодня Айкава злится. Впервые за то неопределенное время, что он существует, он чувствует свою собственную ненависть, бесцельную, но, тем не менее, донельзя обоснованную. А все потому, что кое-кто опять отхватил, и на этот раз действительно по-серьезному. — Блядь, Рису, я даже не спрашиваю, как ты умудрился не увернуться и как не подох от разреза бедренной артерии, просто скажи мне, когда ты поймешь, что ты, мать твою, не вечный?!

Естественно, Рису без сознания. К счастью, напали на него не так далеко от его дома, так что можно теперь спокойно (это, конечно, еще как посмотреть) накладывать швы, взгромоздив мага на его собственную кровать, по ходу мстительно вытирая лишнюю кровищу найденными в шкафу чистыми полотенцами, что Айкава и делает с превеликим удовольствием.

Длинная неглубокая рана тянется от чудесным образом уцелевшей паховой связки к внутренней стороне бедра. Тем не менее, этого хватает для того, чтобы из поврежденной артерии частыми толчками выливалось огромное количество ярко-алой крови.

— Конечно, у меня нет выбора, кроме как латать тебя раз за разом, денег-то на дым у нас все равно нихуищи!

Да и не в них дело. Лучше уж игла с ниткой, чем распинаться, откуда у бедного студента таки возьмутся деньги, которых хватит на пару ящиков пузырьков с исцеляющим дымом высшего ранга. Себе бы сначала объяснить, хоть как-нибудь. Слишком рискованно полагаться на свои силы, заштопывая такую серьезную рану, но разве остается выбор?

— Ничего, проснешься, подлечишься, — я тебя потом сам отпизжу.

И хорошо, что Рису вырубился, иначе они бы крепко разругались. Сейчас Айкаве даже как-то спокойнее, что его гневные сотрясания воздуха никто не слышит: можно выговориться без риска получить по морде за обидную хлесткую правду. Уж он-то знает, каково приходится другу, но ничего с собой поделать не может. Рису не место среди сброда, и раны эти он ничем не заслужил, Айкава более чем уверен в этом.

Он злится на всех сразу: на мудака, сумевшего каким-то образом покромсать Рису, на самого Рису за то, что тому наплевать на свою безопасность; в конце концов, — тут уж непонятно, почему — Айкаве отчего-то тошно от себя самого. Ему настолько мерзко думать обо всем и сразу, что он отбрасывает мешающие мысли и тупо смотрит перед собой. Руки выполняют уже привычную работу, взгляд скользит по чужой коже.

А кожа у Рису гладкая и липкая от засыхающей крови. И на бедрах она как будто бы чуть тоньше и светлее, чем Айкава… представлял. Сейчас, пока он пытается остановить кровотечение, это ужасно раздражает: в голове как будто ветер свистит, а руки подрагивают от напряжения. Другой возможности не выпадет, разве что через неделю-другую маг позволит ему снять швы. Просить друга о чем-то подобном страшно и дико, и делать что-то подобное страшно и дико. Решишься — и не сможешь спать по ночам от чувства вины, не решишься — и не дадут спать уже привычные мысли. Уж очень у тебя живое воображение, дружище. Айкава посильнее стискивает зубы и пытается не делать лишних движений, позволяя себе смотреть только на ровные стежки. Закончив, перевязывает рану и с минуту колеблется, прежде чем снова положить руки на оголенную кожу. Стерев пятна засохшей крови влажным полотенцем, оглаживает напоследок шероховатыми пальцами бедра Рису, широко проводит ладонями от колен до острых тазовых косточек и выше — задирая мешающую футболку. Наклоняется с закрытыми глазами, почти дотрагиваясь носом до тонкой кожи, горячо выдыхает, останавливаясь где-то у солнечного сплетения. Одергивает себя, поправляет торопливо повязку, отгоняет посторонние мысли. Будь Рису в сознании, было бы легче. Он непременно оттолкнул бы его, или, наоборот, подался бы навстречу; сейчас же все совсем иначе. Он не разрешал, он даже не знает, что его трогают, он его друг, в конце концов! В пизду и нахуй, Айкава, стыдно должно быть за такое. Светлая кожа жжет пальцы, и он отдергивает их, поспешно натягивая на руки перчатки, будто боясь упустить тепло чужого тела.

Рису дышит поверхностно и часто, чуть приоткрыв рот; через ткань забрызганной чужой кровью футболки видно, если как следует присмотреться, как пульсирует в грудной клетке живое и теплое. В этот раз он правда чуть не умер, думает Айкава, и мысль эта отдается холодом в горячих руках. Он вдруг остро ощущает тот ужас, что ему почему-то не удавалось испытать за все время до этого. Рису, может быть, и не страшно было бы умирать у друга на руках, а вот ему сейчас до темных пятен в глазах страшно представить, что его не станет. Рису просто не может не стать. Маг не проснется еще около суток. За это время стоит успокоиться и принести ему поесть — ходить ему будет больно, если не опасно. Стоит только подумать об этом, как в висках начинают вспыхивать первые искры боли. Как будто бы сам его организм отторгает мысль о заботе о маге. Боль расползается на лоб и затылок, достигает такой силы, что Айкаве трудно поворачивать голову. Только не сейчас, блядь, не тогда, когда ему больше всего нужна помощь! Сил хватает ровно на то, чтобы накрыть Рису одеялом и смотаться на кухню за питьевой водой, по пути подцепляя с пояса и натягивая дрожащими руками противогаз. Он захлопывает за собой дверь, захлебываясь подступающей к горлу смолянистой жижей.