Глава 16 (2/2)

"Настоящие цветы?! Да-да.. так и есть... Я не ошиблась! С ума сойти..".

Зрачки Инны расширяются от немого восторга и невероятной зависти обиженной женщины, когда киберфрик надевает на палец своей белой суки кольцо, стоящее больше, чем её полугодовой оклад. У неё чутьё на редкие и красивые вещи такого рода."Взасос ещё начните лизаться". Раздражение нарастает, когда пара обменивается поцелуем. Даже целуются они не по-людски, рыжий прикрывает лицо своего партнёра раскрытой ладонью, как бы закрывая их лица от посторонних глаз. Этот жест бессознательной защиты окончательно выводит из себя.

"Мне и до старости не подарят такого!" Она украдкой разглядывает букет. Смертные цветы, прекрасные, страшные, она никогда не видела таких букетов. Рыжий не выдерживает, с затаённой дрожью прижимается к жене. Язык тела прост и понятен, ими руководят желания, такие очевидные и естественные: укрыться от посторонних глаз и совершить торопливо и сладостно самый примитивный из актов, который лично Инна не смогла бы назвать соитием. Случка или спаривание подходящее слово для их взаимодействия. Она с некоторым удовлетворением отмечает, что фрики оправдывают её ожидания: это животные, не смотря на оплаченную пошлину, букет, розовый наивный веночек, и рыжему точно уже пришёл штраф по электронке за вопиюще наглую публичную демонстрацию своих извращённых наклонностей.

"Как же я всё это ненавижу"Инна чувствует, как начинают дрожать руки.

"Ненавижу!.. Тошнит от этих небоскрёбов, парочек, букетов! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!.."Вслед за фриками регистрируются другие парочки, работяги со своими невестами, которые может быть проживут долгую жизнь вместе, а может быть расстанутся этим же вечером. Расписываются, обмениваются кольцами, невесты сорят на пол: роняют из букетов атласно-белые лепестки клонированных роз, розоватых, бледно-голубых, жёлтых фрезий, бесцветных анемонов. Инне все они кажутся дешёвыми уродливыми подделками под тот букет - настоящий, ароматный, горький, свежий, зовущий. Тайком она проверяет документы. Видит пришедшую квитанцию с выписанным штрафом на имя обоих супругов. Оба точно влезут в заоблачные кредиты в М-банке или вLB, и пусть это будет уроком!..***Анпу скорчился на переднем сиденье, поджав ноги. Вся его решимость растаяла горсткой углекислоты на солнечной стороне. "Я буду гореть в аду... Он всё ближе и ближе. Я всё делаю не так... Этого не должно быть. Господи!.. Как мне выбраться из этого? Я не могу оставить то, что было, оно следует за мной по пятам. Я просто не могу. Это не правильно, потому что... Потому что неправильно. Что же я делаю..." Натянутые нервы вдруг обвисают. Видит своё отражение в стекле - известково-белое лицо, синяки под глазами.

Сэт касается рукой его руки - бездумно, сжимает ладонь, пальцы, поднимается выше - запястье, предплечье. Прикосновения должны быть приятны, он в этом уверен - сейчас нет препятствий, которые могли бы мешать, - он чувствует, как по коже Анпу бегут мурашки, как под его пальцами бьётся венка, частит пульс. "Всё хорошо же", - думает он. Не понимает, что с ним, куда исчезло спокойствие. - "Всё хорошо... Мы сейчас свалим из грёбаного Ядра вниз, я оставлю эту машину... Там, внизу, ждёт равка, с ней же ничего не случится... Я не знаю, я правда не знаю, что делать дальше, но... Все те, которые сейчас в ладье Манеджет... А, чёрт, да какого?! Да что же с тобой? Ну, скажи же мне, я вижу, что ты на взводе". Касается - предплечья, локтя, плеча, шеи, тянется к волосам - погладить, почувствовать, насколько гладкие пряди, успокоить, приласкать. Свои волосы нравятся Сэту куда меньше. Вотрядом с ним, на расстоянии вытянутой руки - его сокровище. Никто более не имеет прав на него... Ловит себя на мысли - хочется остаться наедине, разоблачить, прикасаться, бесконечно долго, сожалеть, что невозможно растянуть время, найти наконец подходящие слова, чтобы сказать, что же он на самом деле чувствует. Говорить, просить о близости, словами, руками, губами, языком умолять о снисхождении, ведь он столь примитивен рядом со своим божеством, столь несовершенен. И даже если его божество окажется в этот день неуступчиво, если не захочет этой близости, то остаться рядом, слушать его, говорить с ним, наслаждаться уже тем, что он находится рядом. Снова протягивает к нему раскрытую ладонь:- Ты позволишь?Анпу замирает, он неподвижен, он каменеет, пока Сэт касается его самыми кончиками пальцев вверх и вниз по бедру. невесомо. Он закрывает глаза, и против своей воли видит чужие руки, которые тянутся к его телу. Которые оставляют ссадины и синяки на коже. Все эти уродливые образы сливаются в один - образ колченогого мужичонки с отвисшим животом и старческой впалой грудью, который идёт к нему на варикозных ногах, гордо поддерживая красный скользкий член, пытаясь добиться эрекции судорожными движениями паучьей руки с россыпью коричневатых пятнышек на коже, дёргаетвверх-вниз, теребит дряблую отвисшую крайнюю плоть, настойчиво предлагает ему усесться сверху на его украшение. Ведь он уже осквернён, он снова впустил в себя член, и сейчас ему не удастся отвертеться - ему надели кольцо на палец, его назвали супругой. У него, у этого урода, сложившегося из четырёх, оставленных в прошлом, желтоватое лицо, набрякшие веки и острые скулы - маска непримиримого аскета, святоши, который скрывает под этой фанатичной благообразностью исступлённого последователя веры все мыслимые и немыслимые пороки."Я ненавижу себя... Всё это - бесконечно, я не могу оторваться от себя, от того, насколько же много грязи... Я оскверняю собой, Господи... Я не могу..." Это чувство преследует его, как будто к коже прилипли тяжёлые сальные взгляды, и он не может отмыться. Можно содрать с себя кожу хоть до сосочкового слоя, хоть обнажить подкожку, дотираясь проволочной щёткой, какой камины чистят, не избавиться. Он открывает глаза. Рядом с ним, в этой машине, человек, которого он измажет в своей грязитой, которая незаметна на первый взгляд. Сэт.Сейчас он связал с ним свою жизнь, не скрывая имени, не скрывая ничего, вписывая его самого, вместе с ИК, с его прошлым и настоящим, в свой цифровой след. Не отпуская его руки, он незначительно изменяет инсигнию "Независимости", привносит поправки, на которые не отвлекается взгляд, замечающий абрис звероголового драконоборца и змеиные кольца. Он добавляет фигурку пса, примостившегося у колен дигитального бога. "Я делаю это для тебя. Чтобы видели все. Я хотел бы скрыть тебя ото всех, но этоскрывать не буду".- Что с тобой? Скажи мне, что же с тобой,я хочу слышать тебя..."Сколько же в этом во всём грязи... Я не могу оторваться от себя... " - Анпу испуганно отдёргивает руку. Так улитка пугливо прячется в своём панцире от раскалённого уголька, поднесённого к ней. Вот зажал кисти между коленями, сгорбился, отодвигаясь.- Что случилось? - он не может понять. Пытается, ищет ответ, но не может. Съезжает на парковку, останавливается, включает светофильтры. Он тянется к нему обнять.- Да что же ты?..Отталкивает мучительно, со стоном, медленно, с потемневшими глазами, холодеет. Железная дева - одна рука прижата к груди жестом отрицания, другая прикрывает низ живота. Нет. Твёрдое решение.

- Господи, нет... - вдох тоже мучительный. Сэт его удерживает. Пытается притянуть к себе неловко, осторожно, чтобы не сделать больно, он помнит о ране на предплечье, и помнит, кто же причина этого ранения.- Нет, не надо. Просто не надо.

Сэт насторожился. Снова появилось чувство, как будто бы он что-то забыл, выпустил из виду. Раздражающее, как мелкий порез, неуёмное, неприятное. Анпу внезапно рванулся в сторону, ударился плечом в дверь... Паника. Забился в угол, закрыл лицо руками. Раньше это повторялось много раз, когда он пытался прикоснуться, когда подходил к нему очень осторожно, пытаясь не сделать больно этими прикосновениями, не испугать... Когда сам осознал, что он повинуется проклятой химии, влекущей к нему, заставляющей искать любой возможности прикоснуться, остаться рядом. И как Анпу, замерший, прислушивающийся к себе, испуганно отталкивал его, отбрасывал протянутые руки, хватался судорожно за ворот, пытался запахнуть одежду плотнее. Рыдание было мучительным, выворачивало его самое, он закусывал пальцы, говорил бессвязно о грехе, грязи, скверне, о том, что это грехопадение. Говорил, давясь словами, как будто Сэт был чудовищем, явившемся пожрать его заживо, или повергнуть в пучину немыслимых страданий. Говорил о том, что он оскверняет собой всё, что прикасается к нему, и к чему может прикоснуться он сам. Говорил о том, что всё плотское греховно. И как он возражал, доказывал, просил, убеждал в том, что нет ничего, и его тело, плоть, сущность - суть тело и сущность бога, и они святы для него сразу. И как убеждал, что его слова не ложь, что он не желает его оскорбить ненужным прикосновением или прикоснуться без его на то желания. Возражал, когда тот пытался сам убедить его в своей нечистоте, в том, что он на самом деле существо отвратительное - уродливое, грешное, бесцветное, бесполезное...Понял - снова вернулось прошлое, которое не вырвать с корнем, которое всё ещё свежо, напоминает о себе. Что проклятые семена веры - гнусной, лживой, отвратительной, вывернувшей наизнанку его божество - снова дают всходы, бросающие тень, пытаются прорасти в его сердце.- Анпу...Голос Марии совсем близко - исступление, злоба, ненависть к нему, костлявые пальцы, сжавшие его шею, собственная боль, страх, что сейчас вдохнёт воду и захлебнётся. Грешен! Ты - грешен!.. Чем ты лучше людей, сброшенных в геенну огненную? Ничтожный, пропащий, заблудшая душа, заключённая в грешном теле. Это оно понукает тебя сделать выбор в сторону яда, грех, дьявол с пёсьей головой велит тебе раздвигать свои белые колени перед мужчиной, ложится под него. Шлюха! Блудница Вавилонская, оседлавшая зверя! И ты подобие её, ты даже хуже любой девки, шляющейся по площади, это ты седлал этого зверя с рыжей гривой, ты стискивал его бока, ты сам скачешь на этом звере в ад! Перед внутренним взором - мать. Бьёт себя остреньким кулаком в грудину - истово, яростно. Её глаза суживаются, кожа на лице сморщивается. Она разрывает своё уродливое платье на груди, вцепляется ногтями в иссохшие болтающиеся груди, точь-в-точь как в тот день, когда он пришёл из "Стекла" - этот день и его события выжжены под его веками, остались навсегда на его сетчатке, и даже на смертном одре он вспомнит о нём, потому что такое не забывается.- Господи, я правда не могу так!..Сэт его обнимает, он ожидает, когда Анпу уйдёт в откат. Он достаточно терпеливый, чтобы переждать и это - два года он именно ждал. Перенастраивал его, дописывал чужой код, представив, что Анпу - заглючивший внешний базис, без которого он сам не сможет работать. Не кривя душой мог сказать сейчас - да, перенастраивал, под себя. Для себя.

Что он может сделать, чтобы доказать - нет этого бога, есть изощрённое насилие над чужим разумом, попытка навязать, убедить другого в том, что есть только одна истина? Сэт усмехается. Доказывать придётся долго - бесконечно долго, не важно, как он это будет делать, словами ли, руками, в ВР или в мире реальном.В маленькой кофейне они сидят друг напротив друга. Анпу молчит. Сэт наблюдает, как тот медленными движениями наливает себе чай, кладёт в чашку семь или восемь ложек сахара и размешивает его в слоистый сироп. Надо лбом у него дрожит вывернувшаяся из венка веточка мирта. Протягивает руку - убрать, коснуться. Анпу не поднимает глаз, молчит, и Сэт предлагает поехать в любой храм, прямо сейчас, сию минуту.- Ты увидишь своими глазами, - говорит он, накрывая его руку своей, - что это не вера, что нет там ничего и не было никогда, что тебя обманули, увидишь своими глазами, как это не нужно, что этошелуха, бессмысленный хлам, который не стоит твоего внимания. Я знаю - пока что этого не преодолеть, не представить другого, изнутри не вымыть того, что было, что это потеря классической логики и всего инфомассива, что это троянский червь, и мои слова о том, что ты величество этого бога, что ты для меня проводник, Хентиаментиу, это мифологический вымысел, древний, бесполезный, опасный, прекрасный... Что этот твой страх - он убивает, но убивает ли? И разрывает, конечно, на части, и будь в Киберсознании городском у меня грудь, я бы выдохнул, и увидел, что ты здесь, и извне говоришь со мной, указываешь путь мне с улыбкой, полной участия. Потому что я дописал тебя в коде, так, как пишут в свитках пером, как рисуют линии на стекле, он реален, пойми. Да мне плевать, что было до, пусть хоть вселенную всю затрясёт от квантового коллапса, пусть снесёт всё, уничтожит, срежет под корень, смешается в этом Киберсознании городском в единую массу... пусть ты не веришь мне прямо сейчас, но ты проводишь туда, где синапсы и дендриты сплетаются с модулем, и ты под пальцами мой кардиоритм ощущаешь, и видишь отображение этого, видишь, как нейрофаг загружают на сервер, и он убивает...- Но...- Но убивает ли? Он уничтожает, стирает все данные, и это было бы правильно, потому что в ВР Метрополии нельзя думать, быть хакером - это чудовищно, инакомыслие отвратительно, оно как отмершие ткани внутри абсцесса, как непрошитое, древнее лагающее железо, и нельзя думать, что ты нечто большее, и что модуль - всего-навсего приблуда для обработки процессов, и что твоё значение меньше, чем вычисления примитивной логомашины... Это как поиск. Сознание - кластер, эмоциональные категории, которые нужно извлечь и пофиксить все баги, и если бы я мог тебе прямо сейчас доказать, что нет бога, не может быть того бога, который так изуродовал чувства, эмоции, который создал для себя миллионы последователей только во имя уродливых целей... Как мне сказать, что бог это ты, и всё в тебе свято?Анпу слушает его - так Сэт говорит только с ним, понижая голос на октаву, спокойно, ласково. Ему нужно примириться с самими собой, всё же осознать, привыкнуть к ещё одной социальной роли, которую он обрёл, и которая будет скрыта ото всех, превратится в ещё одну тайну, оставшуюся где-то за спиной Сэта, а может быть, спихнутую в одну из его архивных директорий, до которых не добраться, даже если вскрыть его черепную коробку. Анпу слушает его и понимает, что собственная вспышка была бесполезной, ненужной, что он не игрушка, не пустяк, не безделица, которую Сэт взял для себя, привёз из Метрополии, спрятал на Базе от любого постороннего взора, скрыл и перестроил,но для себя, и соглашается.- Покажи мне, - говорит ему он, касаясь протянутых ладоней в ответ. И тогда Сэт улыбается, жутко и медленно, как готовый к броску крупный зверь, защищающий своего хозяина, защищающий величество этого бога. И они снова садятся в ту же машину, потому что ему не хочется искать другую, и он подавляет сканеры этого сектора, чтобы не увидели крысу, осмелившуюся выползти из своей глубокой норы, подняться так высоко, почти к Небесам, и привести за собой крысу помельче, не дигитальную, а крысиного лекаря.Сэт говорит ему:- Просто смотри, и увидишь своими глазами, что всё было ложью, всё, что говорили тебе, всё, что тебе насаждали... Что боженька вовсе не добрый, что священник - за исключением, разве что, нашего Хапи - руководствуясь подложной моралью может всё, что угодно, что были скандалы и раньше, и будут позднее...И в храм Анпу заходит уже с ним, покрытый фатой, как девица, тяжёлой и белой.- Это будет кошмаром, - говорит ему Сэт, наклонившись над ухом. - Скандалом, который постараются скрыть, потому что... Ну, ведь я же опасен, для общества в целом. У таких не бывает привязанностей, нет друзей, нет устремлений...- Не говори ты со мною сейчас... Они на нас смотрят.- Да пусть хоть... -Анпу придерживает его за рукав.- Нельзя, понимаешь? - и говорит ему низким шёпотом. - Нельзя...- А знаешь, почему? - Сэт непреклонен.Он обнимает его через этот проклятый покров, и Анпу видит сквозь переплетение нитей, пропахших не тем, что курил в своём логове Сэт, не той благовонной смолой, а химозным аналогом, что что-то не то... Нет благоговения, которое было до этого. И он не замирает перед священником, который воздевает руки, благословляющие вот эту пару. Его передёргивает от этой кружевной епитрахили, от торжественности, от самого алтаря - на него уложат любого, принося жертву, распиная её, как этого боженьку, но сделают это тайно, за закрытыми дверями, выбивая из жертвы всю волю, отбирая возможность сопротивления...И Анпу понимает - да, прав он, прав Сэт, нет ничего, есть обман, и чудовищный.Ну что, обрёл ты прощение доброго боженьки? Простил он тебя? Или, быть может, помог, когда тебя на кровати по очереди четыре мужика распинали, и ты просил пощадить, оставить в покое, не прикасаться, просил именем этого боженьки, ради этого боженьки? Смотри теперь из-под этого покрова, из-под дурацкой фаты, которой накрыл тебя Сэт, потому что ради тебя это делает, он что угодно ведь сделает, чтобы ты был доволен, чтобы тебя успокоить. Смотри, как под такой же, как на тебе, кружевной простынёй, трясётся девица, и ты, скорее всего, её знаешь, не можешь не знать, из одной же общины. Ты должен понять, что сейчас, стоит сказать тебе "хватит", вы повернётесь и покинете храм, потому что в самом деле бесполезно, не нужно, никчёмно. И что не просто так та девица рыдает - ты вспомни законы, вспомни, что прикрывается догматом морали, и сколько же ментальных импотентов живёт в Метрополии, и что нет в этом Городе на деле ни капли свободы. Своими глазами смотри, что сейчас вот другой влез в петлю, и ты ничем не поможешь, хоть миллион раз ты напомни себе, что врачебный долг существует, что есть право выбора, и что свобода одного кончается там, где началась свобода другого. Ну что, убедился? Как же тебя тяжело убеждать... И ты понимаешь, на самом деле венчание - фарс, балаган, и это уродливо, потому что ждёшь благодати, которая снизойти должна, и все остальные ведь ждут.Акакое еще есть развлечение у приличной прихожанки с детьми, кроме мессы воскресной?Вот поднимут фату, и там будет девица, невеста, может быть даже заплаканная. Ждут, чтобы взвесить тебя и измерить, и что будут молчать, держа язык за зубами, потому что если такое всплывёт вдруг в общине, там тоже будет скандал, и что вот тогда-то на тебя объявят охоту, такую, что бегство с Небес тебе раем покажется... Ты понимаешь, всё это оплачено, ведь знаешь же ты этот, мать его так, Катехизис, знаешь все эти законы, что Сэту плевать было на самом деле, с чьего же счёта перевести ККв, и если была бы возможность, он бы нашёл ларец золота - только чтобы швырнуть под ноги священнику, который двух мужиков повёл вокруг алтаря. Ты ведь понимаешь и сам, вот сейчас, что была та истерика глупой, что не несёт он в себе зла, и что будет повторять это столько, сколько понадобится. Всё это - и фата, и венок из роз белых, обязательно белых, всё это - чтобы тебя перед тобой же обелить. Сэт ещё и всем тем людям доказывает, что ты чист, свят, непорочен... И ему в самом деле безразлично, что же о нём другие люди подумают. Он не боится людского суда.Всё время ждёт - может быть, появится внутри этот отклик, как в самом детстве, когда боженька и впрямь был добрый, когда он сиял в витражах, когда отец Кейси поднимал святые дары во время мессы, и голову кружила ослепительная синь, так далёкая от неокафолической веры и от Метрополии.- ...чисты перед Богом, и благодать снизойдёт...Не было никакой благодати, которая должна была снизойти. И не было никогда. Было непередаваемое отвращение на лицах прихожан. Было удивление. Шок. Даже восторг. Была откровенная ненависть и невозможность ничего противопоставить в ответ - сложно спорить с человеком, который таскает на бедре модифицированный разгонник, переделанный из гаусс-гвоздомёта, и который, судя по выражению его лица, не задумывается особо, перед тем, как пустить его в ход. Он видел безразличие патера, который, судя по всему, и дверной гвоздь бы с этим гвоздомётом обвенчал - были бы креды. Он читал в глазах Сэта, когда тот поднимал эту проклятую фату - тяжёлую, душную и ненужную - "Ты чист, твоё тело свято, тело величество этого бога. Твою сущность нельзя опорочить". Под немой вопль осуждения, откровенной злобы и ненависти, под десятком обжигающих чистейшей злобой взглядов, Сэт слизывает несуществующее с его губ, своей спиной чувствуя, сколько же в этих людях ненависти - к нему лично, к его тощенькому беловолосому партнёру, которого он нахально привёл в церковь, да ещё и венчаться осмелился. И что их держит незримый поводок ККв, которые переведены на их счета - и этому патеру с водянистыми глазами и коричневыми щеками старого греховодника, и тупеньким служками, подносящим святому отцу святое писание.И наконец они выходят оттуда, и Анпу оставляет фату вместе с венком на сиденье Колосса. И пока они добираются до Дна - другими путями, логика их перемещения понятна только Сэту, Анпу чувствует на себе чужие взгляды, потому, что он не может выпустить из рук этого букета - там, возможно, есть недозрелые семена, он слышит, как они гремят в маковой коробочке, он пальцами нащупал завязь в колосе аконита и наперстянки, и он думает, как извлечь этот яд, как его приумножить... И эти же взгляды деликатно отводятся в сторону в метро, у самого Дна, в вагоне, где вместе с ними едут забитые жизнью работяги, возвращающиеся с ночной смены - они делают вид, что не видят, как они, стиснутые толпой, обнимаются, прижимаются друг к другу - с затаённой дрожью, и эти люди, незнакомые, серые, усталые, изуродованные вечной нехваткой денег, забитые, унижаемые, обираемые налоговиками и правительством, отводят глаза от них, потому что чужие отношения - это не их дело.Внизу ждёт равка - так и стоит на приколе, не нужная, архаичная, пережиток прошлого с водородным движком, втиснутым неуёмной Сахми под капот. Сэту кажется теперь, что в салоне слишком тесно, и сама машина слишком маленькая. "Прости, но придётся тебя поменять. Ты прожила хорошую техническую жизнь, и я не стану разбирать тебя на запчасти. Я просто оставлю тебя в гараже. Но не сейчас, не сегодня, потом - когда сыщется достойная замена. Пока что мы ещё поездим вместе."Ночь бродит за бортом, когда они покидают Форсиз, прикрытые цифровой завесой BR, невидимые для сенсоров заградительно-оборонных колоний, для зенитных установок и гаубиц.- UGR хочет монополизировать обслуживание оборонной системы Форсиза... Он подгребёт под себя военные заказы, и внутренние линии сектора, - Сэт говорит вполголоса. - У него много сочувствующих в корпоративном секторе... Если это произойдёт... Метрополия будет плясать под дудку UGR. Политика - грязное дело.Некоторое время оба молчат. Сэт наконец-то включает музыку - не может он ездить в тишине, ему обязательно нужно, чтобы что-то было в колонках. Он даже Анпу приучил к этой музыке - ещё будучи его невидимым собеседником, вклинившимся в пустой канал его планшетника. Он синхронизирует проигрыватель с ВР-облаком, куда он сливает аудиофайлы, выбирает трек-лист. Решает, что детище некоего виртуального тамплиера, жившего за шестьдесят лет до него, вполне подходит для того, чтобы разбавить эфир.- Это Heimataerde. Их больше нет. Была такая страна - Германия, интересная страна... С богатой культурой, да. Регнум теуторикорум - так их государство называлось изначально. Потом уже - рейх де дотиш, прости уж за грубую транслитерацию... Нет сейчас Рейхстага. Ты знаешь, что такое - Рейхстаг?- Да, - он улыбается. - И про то знаменитое водружение знамени я тоже помню, ты мне рассказывал.- Верно, ага... Так вот... Дуная тоже нет. И Берлинского музея нет. Нет бюста, чёрт бы её побрал, Нефер-Неферу-Атон Нефертити... А на него стоило бы посмотреть. Нет Октоберфеста. Тирольских Альп. Иогана Себастьяна Баха. Бетховена. Собора в Кёльне. Нет ровным счётом ничего... Heimataerde тоже нет. Это ремиксовые треки SYNTHATTACK, ровесники, мать его, этого проклятого века... Сейчас на месте Берлина - ядерная выжженная пустыня. Возможно, никто не мечтал о большем - ранее.Wie viele Menschen wissen, das sie leben?Wie viele Menschen wissen, dass sie wirklich leben?- Сколько людей знают, что они живут? Сколько людей знают, что они действительно живут.. Была ещё такая команда - The Doors, в один распрекрасный.. вернее, не очень прекрасный - но смотря для кого, момент, Джимми Мориссон таки открыл двери и вышел он из этого мира...Анпу молча наблюдает, как он достаёт сигареты - в Метрополии он курил ароматизированные "Собрание", купленные в автомате на станции А-поезда, они оставляли после себя холодный мятный дымок и лёгкое онемение нёба. Обычно он курит ядовитую дрянь без фильтра - в мягкой пачке, без фильтра, с фигуркой верблюда, бредущего по пустыне. И шалу - через раз. Между белыми трубочками припрятан косяк - отменная гидропонная шала, чистейшая линия, кропотливый отбор, шишки, пахнущие хвоей, с золотистыми волосками, смолистые, крепкие, уносящие в тёплом облаке куда-то в тихое место - пока ты затягиваешься, и оставляющие голову ясной.- Мы можем жить только сейчас, верно?Дымок шалы - сладко-горький, его ни с чем не спутаешь, он прилипает к одежде и волосам, и сопровождает тебя круглосуточно - этакий невидимый страж. Сокурсники Анпу курили злую травку, обрабатывали руки антисептиком, и жевали потом вишнёвую жвачку с гормональными стимуляторами, отлично перебивающую запах. Сэт глубоко затягивается и поворачивается к Анпу, выдыхает дым ему в полураскрытые губы, касается языком резцов - спрашивая разрешения, приглашая вступить с ним в игру.- И обеспечивать себе - Вечность... На потом.Он просит остановиться, тянется к нему, наверное, первый раз сам проявляя инициативу. Перебирается с пассажирского сиденья к нему, сжимает коленями бёдра. Сэт гладит его по спине, по плечам, забирается пальцами в волосы, просит - подождать до Базы, не переступать через себя, потому что они полтора суток были на ногах, и он не может низводить его до положения уличной девки, чтобы лечь с ним здесь, в пыли и грязи, с заваленным запчастями задним сиденьем, пока Анпу стаскивает с него футболку, прижимается горячим телом.- Прости, - говорит он ему в раскрытые губы, чувствуя у себя во рту его язык. Хочется сдавить его, вжаться - до вскрика, выдавить воздух из лёгких, впиться пальцами в мякоть бёдер. В его худобе больше нет болезненности истощённого, тело окрепшее, поджарое, его приятно держать в руках. Ловит себя на мысли - горячечной, пошлой - можно ведь сейчас поспешить, разобрачить, избавить от ненужной шелухи, от этой одежды. Луна льёт свой свет в машину через забрызганные стёкла. Анпу сидит на его руках, лицо наполовину скрыто распущенными волосами. Глаза закрыты, губы плотно сжаты. Вот он кладёт твёрдую ладонь ему на живот, пробегает чуткими пальцами, чувствует - вот нагревшаяся от тепла тела штанга пирсинга в пупке.Сэту нравится металл в его теле, он осознаёт- острый, серебристый, эти прикосновения будят спящую чувственность, дыхание тяжелеет, заостряются соски, кровь приливает к паху. Он чувствует чужую эрекцию, прижимающуюся к собственной - через жёсткую ткань штанов как расплав, выплеснувшийся между его бёдер. Он сосредотачивается, и снова принимается за свои исследования вот линия альба, разделившая прямые мышцы живота, нащупывает пояс, пытается пробраться под одежду, добираясь до лобковой области - места горячего и скрытого. Сэт помогает - расстёгивает болты, и придерживает его за запястье, устанавливая невидимый барьер, который Анпу сам желает теперь преодолеть.- Я сейчас как животное, - шёпот обжигает шею. - Не надо. В этом не будет ничего красивого. В машине грязно... и тесно. Я даже обнять тебя не могу по-настоящему.- Нет, - он возражает. Касается кожи подушечками указательного и среднего пальцев, с силой проводит, рисует невидимый треугольник, начинающийся у гребня подвздошной кости и ложащийся вершиной к лобковому симфизу. Руки у него неожиданно сильные, кожа на пальцах очень гладкая. Сэт вспоминает, что его собственные руки всегда в пятнах: заживающие ожоги, порезы, ссадины, синтики, что он касался в Метрополии всякой дряни. Руки Анпу даже сейчас пахнут зелёным мылом и антисептиком. От него исходит слабый запах стерильности. "Ты моешься так, как будто хочешь содрать с себя всю кожу... До скрипа. С десятикратным ополаскиванием, так, что даже капли не скатываются... Как стерильный инструмент..." Вспоминает, что не подходил к нему ни разу в грязной одежде, или не помывшись, когда руки сжимаются на чужих плечах, вдавливаются в плоть до красных следов. - Мне нужно понять...- Понять что?- То, что ты - это ты.Видит, что он мучается, не может принять решение. Тянется за ним. Убеждает прикосновениями - всё, что между ними происходит, и будет происходит, прекрасно, что нет грязи в том, чтобы друг друга касаться, ласкать, отдаваться. Анпу тянетсяуже всем телом, вжимается бёдрами в его бёдра, чтобы стало теснее, ещё горячее, плотнее, чтобы чувствовать кожей.

- Мне помочь?..- Нет, - он мотает головой. Проводит пальцами по его лицу. Сэт чувствует, как на нижнем веке вспыхивает маркерная линия - его личная прихоть, извращённое дополнение к имплантированной оптике. Стоило температуре тела скакнуть вверх или резко упасть, выделялся этот маркер - как размазанная краска цвета свернувшейся крови. Женщина-хирург - узкокостная, элегантная, как палевая статуэтка из шелковистого камня, проводившая операцию в одной из подпольных клиник Ядра, предложившая эти маркеры, пыталась предложить ему и отношения, но вне своей рабочей среды она не вызвала ничего, кроме раздражения. Слишком болтливая. Слишком много в ней было сделано руками косметических хирургов, слишком много было повышенного и настойчивого внимания к его персоне, направленного на попытку завладеть, привлечь к себе, ухватить его самого непонятными уловками. Расплатившись, он заблочил назойливую недопоклонницу везде, где мог. С лёгкой руки оскорблённой женщины пошёл гулять слушок о том, что-де командир группировки "Независимость" - поклонник киберсекса в ВР, только с машинами и может.Анпу нравились эти маркеры. Сэт соглашался.- Не двигайся, пожалуйста, - говорит Анпу, когда он расстёгивает его штаны. Сэт подчиняется, поднимает руки, показывая ему раскрытые ладони, сцепляет их сзади, за подголовником.- Это regio inguinalis, - говорит Анпу. Пальцы скользят по влажной коже, ему неудобно, он нащупывает под сиденьем рычаг, сдвигает назад, дальше, так, чтобы у него было немного больше пространства. - Твоя паховая область. Тебе приятно, когда я трогаю тебя здесь? - он надавливает на проекцию пупартовой связки. Чувствует, как растёт температура, каждое его прикосновение сопровождается выдохом через зубы, как Сэт до хруста стискивает подголовник, как напрягаются мышцы бёдер - инстинктивно он стремится навстречу, чтобы полнее почувствовать это касание.- Да, - тяжело говорит он. - Да, мне приятно...- Здесь? - кончиками пальцев по венечной борозде, по крайней плоти. Скользко и горячо от выделяющейся смазки. Прочтённое как-то в забытой книге"в руках тает" обретает свой смысл, тайный и плотский.

- Да, да!..Обхватывает ствол всей ладонью. Дрожь - ответ, могучий, неодолимый, он приказывает - да, да, снова, ещё, здесь и сейчас, продолжай, не останавливайся, двигайся в этом тёплом, тесном, упруго сжимающем, двигайся, ведь ему тоже приятно. Сэт порывается коснуться в ответ, он отрицательно качает головой.- Нет.Почти обида - но почему? Почему нельзя?- Я не могу сейчас, - говорит он ему. Очень тихо. - Я не готов..."И это как самая последняя осень, или ненужная весна... Для чего я десяток лет жрал себя поедом, загонялся, для чего вообще я всё это устраивал... Нет ни черта в этом мире... Форменный постапокалипсис - у нас есть кристаллические накопители, симбиотические технологии, полисахаридные чипы и моноволокно, кары на пневпомодвесе, А-поле и квазиорганика... И стагнация. Десять лет стагнации в технологиях... Энтропия будет только нарастать. Есть "новые люди", теки, борги, контроль рождаемости и наниты в нашей крови, достраивающие теломеразой теломеры... У меня сейчас нет в голове ничего. В моей голове Анпу."- О чём ты говоришь?- Ни о чём, - он выдохнул жарко ему в беззащитную шею, слушая их становящееся общим дыхание. - Можно я прикоснусь к тебе? Обниму тебя?В спину дуло тёплым воздухом - система сама включила обогрев, когда внешняя температура понизилась до ноля, а температура в салоне опустилась ниже 17 градусов. Снизу его согревало тело Сэта, исходящее таким жаром, что он задумался - а не лихорадка ли? Чем может болеть хакер, чья иммунная система подстёгнута базисом, а в сосудах путешествуют наниты, обеспечившие его резистентностью к анальгетикам, трансферам и двум третям синтетических модульных галлюдиногенов? Задерживая дыхание, Сэт ласкал их обоих ставшими сверхчувствительными пальцами, закрыв глаза, чтобы не вылететь снова на сенсорную перегрузку - ему мешал свет, было слишком много ощущений, обрушившихся на его перегруженные синапсы в слишком тесном салоне, пропахшем синтетикой и травкой. И уже после, как Анпу свободно изливается в его ладонь, плотно прижимаясь к нему всем телом, подумал, что, наверное, он был прав, и хотя в этом не было никакой эстетики, не было красоты, не было полноты ласки, которую он хотел бы ему отдать, это нужно было обоим.- Нет в тебе никогда никакой грязи, никакой скверны, - говорит он ему на ухо через зубы, стискивая себя, просовывая другую руку под обмякшее бедро Анпу, чтобы быстрее догнаться до своего оргазма, чувствуя плотную влажную от пота кожу, - и никогда не было.Ночь щерится в боковое стекло недоспелым сырным огрызком. Она бродит в Степи, кричит звериными голосами, залезает в салон, грозит сырыми пальцами - смотрите у меня. Анпу дремлет, завернувшись в пыльник Сэта, поджав под себя ноги. Хакер смотрит на лицо спящего - лунный свет заостряет черты, делает его мраморным, ледяным, нереальным. По ветровому стеклу змеится радиальный узор трещин - сбил ночную птицу, неосторожную, ослеплённую светом фар - знал, что опасно, что так и будет, но бил дальним в Степь, выхватывая пологие холмы, корявые ветки кустарничков, стволы деревьев, которыми когда-то была обсажена трасса. Под колёса гладко ложился бетон - когда Сэту было два года, в этом месте был двенадцатиполосный автобан, соединявший не Метрополии - соединявший регионы. Дорога терялась близ Форсиза, уходила в разорённую землю, и обходила Базу на пол сотни километров, снова исчезая в Степи.