Глава 14 (2/2)

Он не мог смотреть в глаза Анпу. Он сам только что ниспроверг своё незримое божество в грязь, из которой поднял его - своими руками, вознося к высоте почитания, и снова чуть было не превратил его в подстилку. Давай, твою мать, сердце, бейся, чего стало в диастолу, или как её там, ты что, забыло, для чего ты нужно? Или у тебя, твою мать, ламер ты недопатченный, не кровь, азастывший хладагент, который твоё сердце должно протолкнуть по патрубкам-сосудам? "Весь сонм Ре, весь сонм... Да воссияешь ты для меня, да вознесешься ввысь, чтобы мог я узреть совершенство твое... воздаю я хвалы твоему совершенному лику... Я не знаю, что мне делать... Тот-кто-изымает сердца... Который предстоит перед сонмом нечеров всех... Да что же мне делать!?"- ...Анпу...Поднялся, как подстреленное животное. Не сразу получилось - ноги его не слушались, терял равновесие. Плечи у него тряслись. Сэт внезапно склонился - низко, почти простираясь ниц, страшное движение, медленное, неотвратимое, протянул к нему обе руки, коснулся стоп.

- ...я не знаю, что...Не стал слушать. Что нужно было сказать тому, кого сам к своим рукам приучал? Добивался, ходил вокруг, убеждал - я не враг, учил чему-то, что-то показывал, искал критические уязвимости, через которые можно пробраться к нему самому, к его сути, чтобы радоваться, вылететь в сенсорную перегрузку, отыскав нейронную синхронизацию, о которой слышал только, что это максимум близости, которая доступна живому и разумному.Сэт не видел, но слышал, как хлопнула дверь. Не сразу понял - ушёл. А потом бросился следом, не зная, где искать, как просить прощения, как исправить то, что сделал сам, своими руками - растоптал чужое доверие. "Апапи меня поглоти... А потом изблюй и снова пожри то, что не переварил... Где же ты?! ГДЕ ТЫ, ЧЁРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ?! Куда ты деться с Базы мог?!"Анпу прекрасно знал этот коридор. И знал, где, скорее всего, его не будут искать - потому что хакеру, запустившему снова заброшенный комплекс, не стоило больших усилий найти его - просто посмотрев на камеры, объединив их в одно проклятое око исполинского наблюдателя. А здесь... Здесь никогда не гаснет свет. Здесь то, что он никогда не понимал - то, что вроде бы называется машинным залом реактора, самое сердце Базы, тяжело бьющееся, дающее им всем свет, тепло, чистый воздух, и защиту. Энергопотребление комплекса было колоссальным...Он потрогал рукой холодный корпус сепаратора. Дальше идти было бессмысленно. Свернулся калачиком под трубопроводами. Шея болела. Нащупал разрывы, равнодушно отметил, что нужно было промыть. Лучше - залить биоклеем с антибиотиком, чтобы не так болело. Заживать будет медленнее, но не останется шрама. А он останется в любом случае, если шить. Не будет он шить. Это - бессмысленное, ненужное, шелуха. Нащупал в кармане короткий кривой нож. Подумал - сейчас, вот сейчас, почему всё же не остановилось сердце от душевной боли? Почему всё именно так, а не иначе? Прижал руки к лицу, отгоняя воспоминания, беспощадные, отвратительные, влезающие в его мозг. Вот - nervus opticus, похожий на короткий белый шнур, вот - canalis opticus, а вот, в области переднеперекрёстной борозды os sphenoidale находится удивительное место - chiasma opticum, точь-в-точь как отображение ненавистного всеми фибрами его души креста. И вот по зрительному каналу в его череп забирается вновь вся та мерзость, которая была с ним долгие-долгие годы. Которая вернулась, хотя он думал, что если его божество уничтожило цифровые аналоги, уничтожило и растоптало стопами в дигитальном мире отснятые кадры, то больше не будет возвращения в эту кровь, в мерзость, которая вывернула его наизнанку, и едва не уложила в могилу.

Жизнь - отвратительная и несправедливая штука. Когда Сэту было 16, он валялся в подпольной клинике с электродами на лице, погружённый в ВР напрямую, синхронизируя свои ритмы с работающим базис-модулем, и с ним рядом была маленькая женщина с седыми волнистыми волосами - Тефнут, его бабушка, единственный человек, который поверил ему, который не оттолкнул и нашёл слова, которые помогли ему подняться с колен и впоследствии стать таким, какой он есть. Хакером, дигитальной крысой, выгрызающей дыры в текстолитовом основании Метрополии. Шестнадцатилетнему Анпу - тогда ещё Артемию, вливали химозное пойло с такой мешаниной трансферов, что ему по чистейшей случайности повезло не отъехать прямиком в геенну огненную - как грозила ему мать, как радостно напоминал добрый, вездесущий Боженька, каждое утро, каждый вечер, каждую воскресную мессу. Этот боженька был отвратителен - ему было бесконечно далеко до свирепого deux ex mashina, звероголового божества, со смехом попирающего тех, кого он называл мятежниками, говорящего чудовищно складной речью. Так же начинал иногда говорить Сэт - речитативом, слова складывались, чужие, странные, ужасные, в них Анпу слышал отголосок литании. Это пугало. Это будило воспоминания - как истерично молилась мать, как она билась лбом о домашний алтарь, как экстатично кричала, что только они на правильном пути, в то время, как все другие грешники...

- Грешен, грешен!..Это кричит она. Злобная, старая, ненавидящая весь мир сука.

- Господь пастырь наш в горе и славе!..Хватает его за волосы, и без того обстриженные под машинку - и тогда Анпу бы очень многое отдал, чтобы стригли его под два ноля, так, чтобы не оставалось ничего. Подняв глаза к невидимому небу, она держит его голову под водой. Не смотря на кажущуюся тщедушность, силы в руках Марии предостаточно - и чтобы справиться с подростком, и чтобы справиться с ним сейчас. Как же он ненавидит эту воду, эту купель... Вода попадает в носоглотку, он давится, пытается вырваться, кашляет, чувствуя, как горит слизистая, как хочется забраться ногтями и вырвать её к божьей матери, потому, что ругаться матом - тоже грех... Лёгкие горят, в голове взрываются миллиарды мелких звёздочек - как будто в череп запихнули противопехотную мину - наполненный взрывчатыми спорами квазиживой мешок сжимается, выбрасывает мелокодисперсное облачко через носовые ходы в его голову, и оно детонирует. Взрыв. Она отпускает его - мокрого, жалкого, с налившимися кровью глазами, кашляющего так, как будто он был готов выплюнуть свои лёгкие. По подбородку мажется слабый кровяной след - прокусил язык, пытаясь не захлебнуться.

Где-то в комнате припрятан планшетник. Общаться тоже грех. Потому что они - все другие люди - недостойны... Если мать или отец найдут планшетник, если они прочтут то, о чём он говорил со своим невидимым другом, они с него заживо снимут кожу - о, они могут, пусть смеются те, кто сомневается... Он знает, что могут.

"эй, эй... ты знаешь шекспира?""нет""бетховена""нет!..""караваджо""не знаю""Нефер-неферу-Атон Нефертити""что?""прекрасная красой Атона красавица пришла. была такая...""нет... спроси что-то другое""ну ладно... почему копчик - os coccygis?""эм... потому что на клюв похож?""вышла из мрака младая, с перстами пурпурными, Эос... была такая богиня. не слышал?""нет же...""..centhron<front_angel>.FLAC послушай это"На него обрушивается холодный металлический шторм. Мешанина звуков, бесконечно чужая и далёкая, рвущийся ритм, который выворачивает наизнанку. В наушниках ревёт и скрежещет индастриал - цифровой дар всех страждущих, вопиющих о справедливости. Эта музыка - синтетический хорал, который, минуя уши, наносит прямой визит Господину Мозгу."а вообще я SYNTHATTACK больше люблю. какую музыку ты слушаешь?""я... у меня мало что получается послушать. учёба..."Он не может сказать, что эта музыка - тоже грех. И он сам становится на одну ступень ближе к аду, просто прослушивая эту композицию. И что он не нашёл ссылок на этих Синтатак, потому что пров заблокировал ссылку на ресурс - запрещено, нелегально. Доступ ограничен по решению федерального суда... дата, область Метрополии."SYNTHATTACK - это Дно. в свободном доступе нет, снова заблочили. наивные. хочешь, я ещё скину?"Десятки тысяч сообщений, набранных под одеялом, тайно, тихо, чтобы никто не узнал, не услышал. Как из другого мира прилетают чужие слова - его невидимый собеседник любит поговорить. Он на связи в любое время дня и ночи, ему есть, что сказать. Всегда. Он думает иногда - собеседник врёт. Он не механик в зачуханном боксе на Дне, потому что не может быть у человека из глубочайшей Промзоны такого словарного запаса. Он богохульствует, и делает это с удовольствием. Он слушает его жалобы - на то, что лекции долгие. На то, что он хотел бы оставаться после пар, потому что дома нечего делать (потому, что он никогда и никому не скажет о том, что ждёт его дома). Собеседник всегда отвечает. И он уже прислал сообщение - он любит поболтать заполночь."эй, эй... ты знаешь..." и дальше - вопрос, обязательный. Потому что если он знает, то вопрос будет другим.

- Вставай, - говорит отец. Он швыряет в него женское платье - длинное, ужасного фасона, колкое, из неприятной синтетики. Швыряет бельё - тоже женское, ярко-розовое, полупрозрачное - лиф, трусики, чулки, жёсткое, немилосердно сдавливающее. Если он не поторопится, то его ждёт пинок - иостаётся радоваться, если этот пинок придётся в бедро. А не в эпиграстрий и не в рёбра. - Вставай, грешная твоя душа... Одевайся и идём. Мы вместе отмолим твои грехи!В его глазах - фанатичный блеск, который появляется перед каждыми выходными. "Если бы было можно остаться на кафедре... В приёмном покое... В ургентной... где угодно, только не здесь!" Перед выходными Деметрию всегда кажется, что боженька испытывает его веру на прочность. Он напивался крепким алкоголем - потому что вино было кровью доброго боженьки, и грех было его использовать в низменных целях... Он зверел, падая на колени перед символами своей веры, и ему требовалось отпущение всех его грехов - прямо сейчас, немедленно...- Мы будем молиться об очищающем огне! Мы будем молиться об очищении! Об очищении от скверны, Артемий! Потому что плоть - это грех!Одевайся, надевай на себя этот розовый кошмар, это платье, которое выглядит как сдувшаяся палатка в мелкий цветочек, и отправляйся на алтарь своего самого дикого ужаса, где тебя уже заждались. И подумай о том, что стоит сделать кое-что самому, стоит приготовить себя - для этого отмаливания, потому что в противном случае завтра на лекции ты будешь мысленно желать умереть прямо сейчас, потому что осаднения никто не отменял... И что лучше самому, со смазкой. Не забудь - что руки нужно обработать, не забудь, что ты обкусал ногти до крови, объел заусеницы, и что лучше без ногтей, не забудь про кожный антисептик. И про то, что эта дрянь с анестетиком, тоже не забудь... Потому что боль - как и голод, самые искренние чувства. А потом надевай это уродливое бельё, надевай платье, и иди туда, опустив голову, чтобы не было видно, что же у тебя в глазах, там тебя уже ждут.

И будет повторяться... Через два дня, через шесть, в самом лучшем случае - через неделю. Четыре ублюдка, всадники его персонального Апокалипсиса, только каждый раз вместо обезумевшей от чудовищной скачки лошади - он. Вот - его отец. Пьяная вонючая свинья. И его друг, свинообразный ублюдок, в белых трусах с пятнами мочи, воняющий так, как будто бы у него во рту был весь скотный двор. Этот толстяк - большой специалист в области особых, любительских пыток. Он обожает отходить его тонким ремнём по бёдрам, а потом поставить на четвереньки и вставить ему в анус игрушку - тоже, мать её, розовую.

- Давай, сладенький мой, покажи попочку!Эта игрушка тонкая, похожая формой на член этого ублюдка, и он вгоняет без смазки, а смазкой он пользуется очень редко и то по его большой просьбе. Он, этот толстяк с физиономией добряка-пекаря, не может кончить, не облив его мочой - это его любимое действие, непременно следующее за тем, как он вдоволь насладится зрелищем - как его безропотную сучку пялят в два смычка двое других. Обязательно - двое... Так, чтобы на внутренней стороне бедёр появились кровоподтёки, так, чтобы поперёк впалого живота протянулась ссадина - его перегибали через скамеечку, и драли, слушали, как он просил прекратить, записывали на диктофон, давали послушать ему - и ржали. Он говорит, что его жертва - просто спермоприёмник, и ему ещё повезло, что он не может быть оплодотворён, иначе из него бы выбили вместе с тем дерьмом, какое у него в голове, ещё и приплод. И заставили бы сожрать.- ...да защитит Господь от дьявола с пёсьей головой, который подстерегает нас в нашей спальне, который приказывает нам всем - греши, и обретёшь...Обезьяньи хари, свиные рыла, дьявольские рожи - можно называть их как угодно. Суть не изменится.Ещё один - о, это отдельная история... Вы бы и не догадались, что это за человек - в миру - министр лёгкой промышленности. Всегда подтянут. Строг. Прекрасный костюм, волосок к волоску уложена безупречная шевелюра, человек высочайшей морали, образец добропорядочного гражданина, с дамами вежлив, со стариками обходителен... Обещающий раздавить его пальцы архаичными щипцами для колки орехов, если он прямо сейчас не обслужит его ртом. А потом требует, чтобы он стимулировал его пальцами и языком, забираясь поглубже. Который с удовольствием бьёт его по лицу, когда он отказывается. Скалывается кусочек резца, и поход к стоматологу после он будет вспоминать ещё очень и очень долго. Который с не меньшим удовольствием пинает его носком ботинка в надлобковую область, да так, что от боли он упускает мочу. И после этого его заставляют вылизать пол, убрать за собой.

Дьявол с пёсьей головой. На его аватарке помещается чёрный зверь с вытянутой длинной мордой и большими стоячими ушами, лежащий на золотом кубике. У зверя мудрое и безразличное выражение морды - как будто он знает что было, что происходит, и что может произойти. Зверь - это аллегория на аллегорию, в учебнике по истории медицины вскользь упоминалось, что был покровитель бальзамировщиков - особых людей, которые первые узнали об устройстве человеческого тела.

Зверя-покровителя зовут Инпу. Подумав, он заменяет "и" на "а", на первую букву своего имени."анпу", - говорит он, - "это меня так зовут.""хорошее имя. правильное."Вот, собственно, его отец. Как же он его ненавидит, своего отца... Если бы этой ненавистью можно было убить на расстоянии, то от Метрополии ничего бы не осталось.- Иди сюда, - говорит он. Это значит, что сейчас ему придётся "замаливать грехи" - это называется именно так. Отец... У него богатая фантазия. Например, позвать его в кабинет, когда он только вернулся из Медина, и приказать ублажать его ртом - пожалуй, это его самое любимое. А потом помочиться ему на лицо. Или в рот, и не дай боженька ему закрыть рот, отвернуться или вытереться... Прислуга - молчалива и безропотна. Им, пожалуй, всё равно, что происходит за закрытыми дверьми у господ. Дома он напивался до беспамятства, и Анпу в дрожь бросало только от одного присутствия папаши - лицемерного ублюдка, который, прикрываясь самой высокой моралью, руководствуясь уродливыми принципами своей гангренозной душонки, насиловал сына.- Иди сюда, - смотря на него опасно сузившимися зрачками, говорит Сэт. Он намного быстрее его отца, и сильнее. Из его рук не вырваться, и не сбежать, потому что Деметрий - это Деметрий, а Сэт - это Сэт. И он может пальцами сделать такое, сотворить такой ужас, который не снился Деметрию и в страшном сне. Он привык драться - и его противники всегда были в состоянии дать отпор. Он мог сломать его руку, мог сломать рёбра, мог просто придушить и сделать то, что хотел. Тело у него тяжёлое-тяжёлое, гладкое, как у большого сильного животного. Он бросается на него, как разъярённый зверь, сбивает с ног, вцепляется зубами. Животное. Как же это больно... он никогда не прикасался к нему вот так, с целью навредить, все его прикосновения не несли обещания боли, и не напоминали о той мерзости, которая была до. Ему было приятно, когда они были вместе - как любовник Сэт был и робок, и нежен, и внимателен. И всё это... только для того, чтобы вернуть его в кошмар?..Анпу открыл глаза. Бетонный пол был холодным и пыльным. Прямо над ним было тёмно-зелёное брюхо сепаратора с нанесённой маркировкой.- Иди сюда, хорошенький такой, миленький, давай-давай, я не обижу.

Это третий - лысый, колченогий, с шишковатой головой. Замминистра образования... Он мечтает о том, чтобы его шлюшка-игрушка кончала под ним. Вялый член которого не впечатлил бы и самую отчаянную путану, которую можно сыскать в трёх Метрополиях. Который запихивал ему два пальца в анус так глубоко, как только мог, стимулировал простату, говорил, какая у него красивая задница, как он любит его дырочки, какой же он послушный, хорошенький мальчик, какой он молодец. Хо-ро-шень-кий, заенька, лапочка, цветочек сладенький, сученька беленькая - пошлейший гербарий и зоосад, который приводит старого хрена в экстаз. Молись, мальчик мой, молись, замаливай свои грехи, у тебя слишком грешное тело, мы не можем остановиться, Господи помоги нам всем четверым, потому что судить будем мы, так сказал господь.Анпу бездумно достаёт нож. Маленький, загнутый, как коготок - им он подрезал вытянувшиеся побеги в тепличке. Лезвие туповатое, и чтобы порезать кожу, ему нужно приложить некоторое усилие. На плече - горит, сияет чистотой красок татуировка - вот поднятые благословляющие длани божества с птичьей головой, вот царь в полосатом платке, вот - второе божество, с длинной мордой животного, какое никогда не ходило по земле. Бог, который существовал в ВР, и который вошёл под его кожу. Ему нравился этот рисунок. Слишком яркий для него. Слишком цветной.

- Это не бесцветие, - Сэт уговаривает его. Он показывает ему полноформатное издание с цветными фотографиями. Он прикасается к его плечу внезапно потеплевшими пальцами, чертит невидимые силуэты. Говорит, что можно скрыть любые шрамы под совершенством линий. Что у него уже есть это совершенство, но нужно добавить то, что оттенит белизну. - Это как белые стены храмов Иуну... На которых сешкеду изобразит весь сонм нечеров... Сцены поклонения, сцены ликования... Это будет - прекрасно. Он говорил о том, что в умирающем мире должна быть гармония. Должна быть красота. И Анпу соглашается - скорее привлечённый словами, чем руководствуясь собственным желанием. Он говорил и другие слова - когда предлагал ему сделать пирсинг. Септум, нижнюю губу. Говорил, что металл дополняет черты, что это - незримое совершенство, осознать которое невозможно на первый взгляд. И что этот металл рождает чувственность, совершенную красоту, на которую хочется смотреть. И что чувственность - это не грязь, это не то, о чём рьяно рассуждала его полоумная мамаша, что это совершенная гармония, утверждённая в линиях, в цвете. Гармония равна красоте, то, что гармонично - по умолчанию красиво... По умолчанию - совершенно. То, что совершенно, не может быть запятнано грязью, в этой чувственности нет скверны, она божественна...И что он сам хотел бы приблизиться к этому совершенству, но его собственные цвета - слишком грубые, слишком земные. Совершенство требовало белизны и металла. Требовало серебра. Это совершенство снисходило к нему вместе с ароматом антисептика, анестетиков, нитрила перчаток и лёгкой боли - когда катетер пробивал ткани, когда замыкалось кольцо - септум, нижняя губа, уши. Совершенство замыкалось чужими руками на его плечах, когда Сэт стирал его кровь. Когда просил - покажи, я хочу смотреть, хочу лицезреть, насколько прекрасен этот металл на тебе, насколько прекрасна эта линия. Его зрачки обморочно расширялись, когда он говорил эти слова, когда просил - покажи, когда вскользь касался волос, а потом - тела.

Анпу почувствовал себя спокойнее, когда в его теле появился металл. Серебро. Сэт мог уйти, он не мог постоянно находиться рядом, он прикасался - осторожно, чтобы не возникло отторжения, он восторгался, любовался, он добивался своего, но серебро оставалось с ним, продетое в его тело чужими руками. Создавал то, что хотел, и Анпу покорно следовал за ним - его гипнотизировала энергетика этого человека. Он не мог сказать, что приказывало ему ходить по пятам за Сэтом, хотя многие шли за ним, но не так, как он - с преданностью большого пса, который готов был греть ночью ноги хозяина. Преданно внимать каждому слову. Повиноваться этому слову.

Ему было до слёз жалко этот рисунок - не завершённый. Сэт говорил с ним - пока рисовал для него этот рукав, развёртку, пару недель перебирал подходящие образы, выбирал цвет, просил его сесть перед ним, сложить руки, так, чтобы он видел поверхность. Пока тонко жужжала машинка, и иглы дробно прошивали кожу. Краска пахла сладковато, как лимфа. Чем ближе к подключичной области, тем больнее, как будто не игла там, а раскалённый уголь, и он жжёт. Краска ложится на кожу гладко, кажется, что - горит, пылает, что эти фигуры, замершие в странном статичном движении, всё-таки двигаются. Божественный сокол с красно-белым убором завершал благословляющий жест, и царь склонял голову, принимая благословение. Совершенство...

- Как прекрасны руки твои, - с нажимом говорит Сэт. Он раскатывает гласные. - Как совершенны плечи.Анпу выбирает участок гладкой кожи, не изуродованной рубцами. Видит, как расходится подкожка, выступают бисеринки крови. Движения замедлены. Можно ещё раз - тогда становится привычно. Так же, как раньше. Боль физическая, заглушающая боль душевную, а там у него - зияющая рана, снова открывшаяся, и не санировать, не ушить, не подшить дренаж, не заживёт она первичным натяжением. Никогда.

Был ещё четвёртый - сущий кошмар, наверное, один из самых главных дьяволов его ада... Сокурсники ненавидели патфиз, фарму и спланхи, они рыдали над хирургией, а он лично до зубового скрежета ненавидел пропедевтику внутренних болезней. Потому что четвёртым дьяволом был его препод по пропедам, он безбожно валил на зачёте, и издевался, зная, как цепляется за учёбу, грызёт бетон знания так, как не грызло ни одно поколение до него... Этот - о, про него тоже можно сказать многое... и далеко не лестное. Он мог бы сказать им всем, что этот прекрасный специалист, замечательный преподаватель, терапевт от, мать его, бога... Терапия. Да лучше бы его утопили, утопили в этой проклятой купели... Он любитель поразвлечься особым способом. Например, вставить ему катетер - да не абы как, не до изгиба бульбарного отдела, а до самого мочевика, так, чтобы подтекало, чтобы он мог потом поставить его в коленно-локтевую позу, и начать свои анатомические изыскания, обследуя его анус и прямую кишку мануально, нащупывая простату, он комментирует, ехидно, насмешливо, и тоже выносит свой вердикт - ты просто грязная сучка, шлюха, которой нравится, когда её трахают. Поэтому сейчас ты нас хорошенько обслужишь. Давай, покажи, как тебе хорошо, погромче, сучка, погромче, мы не верим, что тебе не нравится... Первый раз - с катетером - это было сущим кошмаром. Потому что мысль о такой забаве пришла в хмельные мозги его папаши. Скот отобрал у него пакет, погрозил пальцем:- Вот не надо мне такого, чтобы у деточки потом писечка болела, мы сейчас аккуратненько...Да, аккуратненько - в перчатках, с местным анестетиком, с непередаваемой ухмылкой. Анпу бы рассказал сокурсникам, ржущим над пациентом с ВР-несовместимостью, отбыркнувшемуся в вечный вегетативный покой - настоящий остров человека под стерильными голубыми простынями, которому промывали мочевик слабым раствором антибиотика - как раз через такой катетер, что это за ощущения. И как потом ты начинаешь дрожать от нестерпимой боли, потому что пойти помочиться после этого - то же самое что вывернуть наизнанку выстилку уретры, и вместо мочи по каналу льётся натуральный расплавленный свинец. А потом остаётся только скулить, как побитая собака, и молиться, чтобы это не повторилось в следующий раз. И как его начинает трясти на практике, когда нужно взять анализ - тоже через катетер, как подступает к горлу тошнота, и ему кажется, что он давится своей рвотой, хотя спазмы - сухие.

Сальные глазки. Седоватые волосы - эдакой рамочкой. Бородка, овальные очки без оправы. Образец старообразного доброго доктора. Белый халат, обтягивающий брюхо. Образец, мать его, добропорядочности. Пальцы-сардельки, на указательном - перстенёк, плотная оправа, тяжёлый камешек. Наверное, неудобно такое на пальце носить, руки обрабатывать. Эта пухлая ладонь ложится на его плечо, он тайком, тишком, никому ведь со стороны незаметно, прижимает его в уголке аудитории, когда все вышли, и советует ему быть умничкой, и помочь его горю - ведь это он виноват в том, что приключилась эрекция."ты знаешь, я всей душой ненавижу терапию""а чё так?""да общине... терапевт нужен. а меня от неё просто трясёт.""эй, эй... эй, лучше послушай кое-что."4 to the floorgo hardcoreask for morethis is warask for morenever look backthis is synthattack4 to the floorgo hardcorealways strike backthis is synthattackЭлектронный ритм потрясает. Синтетическая атака - хорошее название, хорошее, правильное. В ней есть отрава - химозный яд анестетиков, запрещённых препаратов и дофаминовой помпы, которая обманывает синапсы, которая говорит, что вот сейчас - хорошо. Упейся этой отравой, проследуй за задисторшенным голосом невидимого исполнителя вдоль электронных сэмплов, и так - в ритме трепетания предсердий. Восхитительно... Никакой вам пропедевтики, провались она, внутренних болезней. Только неотложные состояния, комплекс реанимацонных мероприятий... Он повторяет эти слова - раз за разом. Он не может назвать причину, по которой его начинает трясти, когда в аудитории этот вот человек, почему пропеды доводят до истерики - от бессильной злобы, от ужаса, от которого он внутренне каменел, не в состоянии ответить на задаваемый вопрос, когда этот вот человек с притворной лаской и пониманием в голосе спрашивал что-то. Лицемерный, двужопый, извращённый ублюдок. Он тихонько говорил хорошеньким девушкам, которые не сдавали с первого раза, чтобы те подошли попозже. Может быть, он что-то придумает насчёт пересдачи. О, да лучше бы он учился на Перефирии, в любом заштатном колледже, любая гражданская профессия - какая угодно, без разницы, хоть наладчиком автоматической линии на заводе по упаковке пищевых волокон, чтобы в восемнадцать он мог удрать из этого проклятого дома... Он бы сказал - всем им, с удовольствием... Потому что он давился членом этого ублюдка, стоя на коленях перед ним, потому что угроза выпереть его из Медина была ещё страшнее, чем то, что он делал ртом, потому что маячила перед глазами надежда - вот будет специализация, и можно будет удрать. Можно будет...Тело этого человека - дряблое, оно похоже на распадающуюся дрожащую массу. Старческие лодыжки покрыты склеротичными звёздочками. Он наваливается на него сзади, пыхтит, сопит, царапается и копошится, словно сатир, кашляет от натуги. Его член маленький и кривой, и чтобы достичь оргазма, он вставляет в него игрушку - изогнутую хреновину, которая доставляет невообразимые мучения, или забирается пальцами, растягивая его ещё больше.- Молись, дитя, молись! Только праведники избегнут геенны...Он сворачивается калачиком под одеялом, холодный и дрожащий. Душ - порождение дьявольское, ему нельзя пользоваться душем, ему нельзя обнажаться - даже перед собой. Как будто сейчас - тёмные века, а не эра запредельно высоких технологий. Его колотит. Он до сих пор ощущает запах этих дряблых, уродливых, воняющих тел, да распадающаяся опухоль так не пахнет, как воняют они..."я немного занят сейчас, писать не могу, нужно парочку вопросов решить. но я могу тебя послушать, не сомневайся. я тебя слушаю. говори." Единственное голосовое сообщение, которое ему присылает его собеседник. Голос звучит странно - без постороннего шума. Звук - как будто он говорит у тебя в голове. И он говорит, тихо-тихо, так, чтобы не услышал никто посторонний, говорит долго, совсем не то, что он хотел сказать, забывая о том, что собирался вылить всё, что хотелось, разделить с кем-то свою боль и ужас. Он не знает, как его собеседник слышит его, как он прислушивается. "Я хотел бы слышать литанию Ре, когда херихеб, велико почитаемый теми другими, возносит её в храме. Я бы хотел слышать голос." Анпу продолжает - он говорит о той музыке, которую он прослушал. Что это, хорошо, но запрещено, и что с него спустят шкуру, если кто-то услышит."музыка - слуга молчания. она вечна. ты слышишь ритм? слышишь пульс? и если ваши частоты совпали - ритмический рисунок трека и твой внутренний пульс, то тебе нравится. всё просто."И он вынужден согласиться - ему нечего противопоставить.Эти воспоминания были грузом, невыносимым, тяжёлым. Тем самым, который сломал хребет библейскому верблюду. Или ослу. Это было давно - и сейчас повторилось. Снова замкнулся круг - его бросали на пол, чтобы взять. Не было больше ни ласки, ни слов, не было ничего. Был он и был зверь, который подкрался попить его кровушки.