Глава XLIX. Триумф смерти (2/2)

Все решат, что нас похитили. Навру что-нибудь потом, если будет это потом – для Монсеньера. Это главное. Задержать его на этом свете любой ценой.Любой.– Как у тебя сердце бьется, Люсьен, – она подняла голову и заглянула мне в глаза. – Думать поздно – надо действовать.– Да, ваша милость, – голос пропал. В ушах шумит. Хватаю с кушетки подушку, сдираю вышитую лилиями наволочку, хватаю с постели Люцифера и сую его в мешок.

Дверь. Моя комната. Плащ. Шляпа. Окно. Конюшня. Денник Купидона. Уздечка. Трензель. Подпруга. Седло.

Гвардейцы. Ворота. Кавуа. Отдает честь.

Улица. Улица Булуа. Матушка.– Матушка!– Здравствуй, Лулу. Я тебя давно поджидаю.– Я принес! – протягиваю на вытянутой руке наволочку с Люцифером.

– Открывай, – усмехается матушка. – Девочку не сдюжил?– Не сдюжил.– Ну и молодец. И кота хватит.Я развязал концы наволочки, из мешка показалась голова кота – прижав уши, он таращился на меня огромными глазами на враз обстрогавшейся морде – даже его баки как-то примялись и усы обвисли.Я хотел сказать ему ?Не бойся?, но слова застряли в горле.– Не бойся, – сказала матушка и погладила его по голове своей мясистой ладонью. – Славный котик, славный. Черный – небось ни единого пятнышка белого? И как зовут?– Люцифер.Она заколыхалась в кресле, заходясь от хохота. Кот прижал уши и рванулся – но я был начеку и вновь завязал его в наволочку.– Время дорого, – сказала матушка. – Пора на кладбище. Мертвое время длится один час – полчаса до полуночи и полчаса после полуночи. Полчаса для сотворения добра и полчаса для сотворения зла. Сегодня нам потребуется и то, и другое время.Зови Леона, Мадлен, Жака и пошли за Жаком-трактирщиком и Фантиной в ?Красный конь?. Сегодня туда должны заглянуть Жан и Робер– пусть приходят. Пусть идут все Лораны – пора платить по счетам.Вскоре в комнате собрались Мадлен и Фантина с мужьями, огромный Леон, задумчиво почесывающий вспотевший лоб под войлоком светлых кудрей, смешливый высокийЖан – пекарь, и заросший до глаз бородой Робер – садовник у помощника прокурора.Настала пора матушкиному трону оторваться от истертых досок пола пред камином – продев дубовые жерди под креслом, мы осторожно подняли груз – матушка после смерти отца похудела, но и коней было всего шестеро – против обычных десяти, на которых она ездила в церковь несколько лет назад на Рождественскую и Пасхальную службы.Закутанная с ног до головы в черный вдовий плащ – могущий служить палаткой всей нашей семье в случае нужды – матушка уселась в кресло, держа на коленях мешок с Люцифером.Фантина, Мадлен, Коринна, тоже закутанные в траурные плащи, держали наготове носовые платки – словом, наше семейство выглядело образцовыми детьми безутешной вдовы, немного поздновато решившей навестить могилу недавно усопшего мужа – благо июньская ночь теплая и светлая, хоть луна только начала расти.– Ну что, ухнем? – скомандовал Леон, берясь за среднюю жердь. – Взяли!Ой-ой-ой! Несмотря на рукавицы, ладони заболели сразу. Хорошо, что до кладбища всего два квартала.Мы уже подходили к воротам сада, как нас нагнала запыхавшаяся Мария в черном плаще из тонкой шерсти, отделанном куницей.– Без меня хотели уйти? – упрекнула она, целуя матушку в щеку.– Без тебя никак, – согласилась та.

Мы не прошли еще и половины пути, как я начал считать шаги: только Леону было, казалось, нипочем, а шагающие впереди два Жака все тяжелее переставляли ноги, да и Жан сзади перестал переговариваться с Робером. Остановились передохнуть.– Нынче утром у Нотр-Дама нашли десятерых зарезанных диаконов! – услышали мы разговор через открытое окно на втором этаже. Женский голос продолжал: – Хотели еще его преосвященство архиепископа заколоть, но он отбился от них дарохранительницей!

– Может, кадилом? – возразил густой бас.– Может, и кадилом. А только в Средокрестии, аккурат под Северной розой, нашли громадный кровавый отпечаток копыта!

– Не иначе это дело рук Нечистого!– Это все кометы – нарушают ход небесных светил – вот и творится всякое непотребство. Молиться и каяться, молиться и каяться надобно, говорю я вам!– А вы слышали, что его высокопреосвященство кардинал Ришелье – опасно болен?– Тише, тише, – шикнул третий голос – высокий и надтреснутый. – Помолимся за здоровье его высокопреосвященства о ниспослании ему скорейшего выздоровления!– Или упокоения, – дерзкий мальчишеский голос вклинился в разговор. – Пусть возьмут его живым на небо, да поскорее!– Тише, негодник, тише, – раздался звук оплеухи, и окно над нами с треском захлопнулось.– Пора. На кладбище отдохнете, – мрачно хохотнула матушка, и мы больше ни разу не остановились, пока не дошли до погоста. Кладбищенский сторож не задал ни одного вопроса, лишь долго глядел нам вслед, почесывая затылок своей колотушкой.Могила отца была еще без плиты, зато завалена цветами, казалось, и не собирающимися увядать. Его любимые розы – белые, желтые, розовые, пунцовые ришелье с бледной сердцевиной, гортензии и лилии исступленно делились последним дыханием с вечерней июньской прохладой. У меня закружилась голова.– Клянусь честью, он не доживет до конца недели! – раздался приглушенный голос от соседнего ряда надгробий. – Весь покрыт нарывами и язвами, аки Иов на гноище.– Мое дело не терпит клятв в том, что будет, – не согласился столь же невидимый в сумерках собеседник. – Только в том, что уже свершилось.– Не век же этому упырю сосать кровь из всей страны!

– Громкие слова потрясают воздух, но не собеседника, – возразил второй. – Вернемся к этому разговору, когда я увижу в Нотр-Даме не зарезанного монашка, а гроб с телом Ри…– Не надо имен! – резко захрустел гравий, и две закутанные в плащи фигуры удалились в молчании.Больше на кладбище никого не было – из живых, разумеется, исключая нашу семью.Матушка удивительно проворно покинула свое кресло и подошла к могиле.

– Здравствуй, Зиновий… – печально сказала она, но почти сразу повернулась к нам: – Ступайте к выходу скорей, да не оглядывайтесь. Ждите у ворот. А ты оставайся, Лулу…Жак-трактирщик, Жак-садовник, Жан, Робер, Фантина, Мария, Мадлен и Клодин торопливо направились прочь, Леон замялся и открыл было рот, но матушка не дала ему заговорить:– Иди и не оглядывайся. Что бы ни случилось – ждите нас у ворот. Или ждите рассвета.Камушки и песок заскрипели под сапожищами Леона, быстро нагонявшего родню. Вскоре они исчезли из виду.Матушка достала из глубин плаща деревянный колышек, черную свечу и нож, жадно заблестевший под звездным светом.

– Когда я замкну круг, мальчик мой, не подходи к границе. Что бы ни случилось. Иначе погубишь и себя, и Монсеньера своего, да и родне достанется. Ты понял?– Понял, матушка. Не подходить к кругу.– Хорошо.Она ловко высекла огонь, затеплив свечу. Я заметил, что фитиль был новый, необожженный. Затем, с невероятной, даже жуткой для ее комплекции ловкостью очертила колышком почти полный круг в ногах могилы отца. Когда она распустила волосы?Они шевелились по ее спине, словно живые, косматые и блестящие.– Зиновий! Кулик ты мой перехожий, птицелов заболотный… – надрывно простонала матушка. – Вот и в смерти тебя беспокою! Не откажи уж, пусти к мертвым – к твоей светлой душеньке ничего не прилипнет, уж я позабочусь!Она бесформенной горой упала на край могильного холма, и слезы закапали в рыхлую, не успевшую примяться землю. Ножом она выкопала маленькую ямку и опустила на дно почерневшую золотую монету и белую розу с любимого батюшкиного куста. Потом вытянула руку и полоснула лезвием по мякоти ладони. Кровь, черная в свете новорожденной луны, несколькими струйками полилась из рассеченной руки, и белые лепестки розы тоже почернели. Забросав ямку землей, матушка легким, гибким движением выпрямилась и повелительно протянула ко мне руку:– Давай агнца!Я подошел к креслу, где в мешке замер Люцифер, не делая никаких попыток убежать, вырваться или заорать. Споткнувшись, я налетел коленом на подлокотник, едва не упав на кота. Мешок не развязывался, я уже хотел раскромсать его стилетом, как узел поддался, и я торопливо схватил Люцифера за загривок.Он глядел на меня и плакал. Слезы стояли в его глазах, и на носу собралась капля. Она упала, когда я поднял его за шкирку, кот повис у меня в руках, словно уменьшившись вдвое – шерсть примялась и плотно облегла враз похудевшее тело, уши и хвост поджаты, глаза с расширенными до предела зрачками умоляют о пощаде.Я протянул его матери.Она резко схватила черный загривок и замкнула круг, быстро наклонившись и едва не хлестнув меня по лицу взметнувшимися волосами. Мне показалось, или я ощутил жар и еле слышное шипение, когда пряди опадали перед моими глазами?Я отошел на три шага, памятуя матушкин приказ, но продолжал смотреть, хотя все мутилось и двоилось перед глазами – все-таки уже наступила полночь.Вот сверкнул нож…

Я зажмурился.Раздался тихий, обиженный вскрик, тут же оборванный, и по земле глухо застучали капли.– Можешь ли ты схватить его за язык? Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его? Сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы? Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него длань свою!

Помни о борьбе!Впредь будешь!Я вновь открыл глаза: матушка, раскинув руки, в одной из которых, как тряпка, болтался кот, глядела перед собой. На горле Люцифера, опоясывая шею кровавой лентой, зияла огромная рана, яркая кровь ползла через край медленными толчками, глаза были закачены и бесповоротно мертвы, шерсть тускла, лишь усы блестели, отражая сияние,пылающее на могиле и одевшее в яркий контур фигуру матери, заслоняющую меня от источник света.Белое сияние било словно ниоткуда – не могла же одна-единственная свеча гореть так ярко! А тени сгустились, почернели и зашевелились – словно живые, заходили они вокруг могилы подобно медведям с черной косматой шкурой и зловонной пастью, усаженной гигантскими клыками – медведям, что закрыли звезды, встав на задние лапы...Глубокий низкий голос донесся словно из самой утробы земли – жуткие звуки складывались в непонятные слова, каждое из которых давило мне на уши так, будто я бегом поднимался на альпийскую вершину. Словно громадное живое существо шевелилось поблизости, вздыхало и жаловалось, тяжело дыша и с шумом поводя огромными боками. В глазах заплясали красные круги, потом круги почернели и я рухнул во тьму.– Вставай, сынок, – матушкин голос, звезды над головой, тонкий серпик луны почти не сместился – я провалялся в беспамятстве всего ничего.– Да, матушка, – чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за спинку кресла. От ощущения вытертого плиса под пальцами тревога унялась и беспокойство утихло. К запаху цветов теперь добавилась жженая шерсть и еще какой-то слабый, но очень знакомый аромат.– Держи, – матушка протягивала мне маленький замшевый кисет. – Этот порошокбудешь добавлять по щепотке, когда снова занедужит – в еду, в воду, в вино…

А этим,– на ее ладони, исполосованной побуревшими потеками, лежала скляночка темного стекла с плотной пробкой, – этим помажешь ему ноги, руки, губы, глаза и лоб – сразу, как приедешь.

Она надела на горлышко сыромятный шнурок, затянула узел зубами и надела мне на шею, еще и заправив в горловину куртки. Кисет я спрятал во внутренний карман.– Спеши, Лулу. Время дорого, – она поцеловала меня в лоб и подтолкнула прочь. Я поискал глазами тело Люцифера – увидел окровавленную наволочку с чем-то небольшим внутри.– Я его в саду закопаю, под розами, прямо так, с лилиями на саване, – кивнула матушка. – Ступай. Скажи всем – можно возвращаться.Со всех ног я пустился к воротам. Из сторожки доносился храп сторожа, ему вторили Леон и Жак-трактирщик, прикорнувшие прямо на расстеленных плащах. Коринна тоже спала, уложив голову на колени Мадлен – та вместе с Фантиной, Марией, Жаном и Робером сидели на длинной скамье под навесом.

Я увидел Купидона, привязанного к ограде, и через миг из-за угла сторожки вышел Жан-Батист, застегивая на ходу штаны.

– Здравствуй, Люсьен, – проговорил он, целуя меня в щеку. – Ох и зверь у тебя под седлом! Я думал, зашибет он меня.– Спасибо, Жан-Батист, – попрощавшись со всеми, я вскочил в седло, подумав, что шурину тяжко придется на моем месте – напротив коренника-Леона. Надо их переставить – Робера на мое место, Жака-садовника – на место Робера, а Жана-Батиста – в пару к Жаку-трактирщику.Улицы были пусты, в мгновение ока домчался я до Пале-Кардиналя, взлетел по лестнице, нащупывая на груди склянку.Страшась увидеть худшее, я вошел в спальню Монсеньера. Комбалетта сидела у постели, мэтр Шико раскладывал на салфетке инструменты.

Лицо Монсеньера повергло бы меня в ужас и отчаяние, не будь я вооружен – запавшие виски, ямы-глазницы, провалы под скулами – землисто-серого цвета, острый нос, шумное дыхание, обметанные синеватые губы – передо мной лежал умирающий.Не отвечая на вопросительные взгляды, я откупорил склянку и намазал маслянистой жидкостью цвета сажи ступни, запястья, колючие сухие губы, истончившиеся коричневые веки и горячий лоб – опустошив склянку до дна.Повернулся к ним.– Ну раз ты закончил свои манипуляции, я, пожалуй, приступлю к своим, – сказал мэтр Шико, откидывая с Монсеньера одеяло и подол ночной рубашки.– Действуйте, – кивнула Мари-Мадлен, взявшись за щиколотки больного.– Люсьен, прижми ему руки. Дернется – повредит себе мочеиспускательный канал.Мочевой пузырь выпирал над лобком, как купол, на коже проступили синие вены.– Я уверен, что дело не в канале, – произнес мэтр Шико, вооружаясь длинным загнутым металлическим инструментом навроде щупа. – Дело в самом пузыре, что-то мешает на выходе. Не буду мучитьсяс катетером, бужирование менее травмоопасно.– Отлично, – вздернула бровь Мари-Мадлен. – Под Амьеном было круче!Медик хищно блеснул глазами и ввел кончик щупа в уретру. Мсье Арман не подавал других признаков жизни, кроме свистящего дыхания. Даже глаза под веками были неподвижны. Вот пядь металлического стержня скрылась внутри тела, вот вторая…Пот блестел на лбу медика, струйка покатилась по виску.

– Упираюсь… – услышав это, Мари-Мадлен вытянулась как струна, мэтр Шико, напротив, выдохнул и как-то обмяк плечами. – Подается… Эврика!Еще миг помедлив, он начал обратное движение, буж просто вылетел назад, сопровождаемый потоком гноя и мочи.– Ура! – еще никогда я так не радовался моче, тем более в компании, всецело разделявшей мое ликование.Мари-Мадлен кинулась на колени пред распятием, громко читая благодарственную молитву, я вторил ей вполголоса, застилая постель ворохом полотенец и убирая лужу на полу. К счастью, в темной, зловонной моче напополам с гноем, крови было немного.– Я понял! – возбужденно заговорил медик, щупая живот Монсеньера. – Я понял, что мешает выходу мочи – гнойник на выходе! Едва я коснулся его кончиком бужа – гнойник лопнул, и содержимое вытекло!– Похоже на болезнь короля в Лионе, – заметил я. – Только у его величества нарыв был в кишечнике.– И лопнул, когда с короля уже снимали мерку для гроба, – подхватила Комбалетта. – Мэтр Шико, вы гений! Парацельс, Асклепий и Авиценна в одном лице!– А вы – Гигея, Панацея и Афина!– А я, судя по всему, Лазарь... – донесся тихий голос нашего больного.

– Дядюшка!– Мсье Арман!– Монсеньер! – заорали мы так, что Монсеньер улыбнулся:– Я все-таки не на том свете, а на этом, и слышу вас прекрасно. Что это за гадо… – под нашими взглядами он замолчал, осторожно трогая кончиком языка черную полосу на губе, – что это за драгоценное полезное снадобье, неужели в его составе фигурирует паленая кошачья шерсть?– Ваше дело – лечиться, дядюшка, – безапелляционно заявила Мари-Мадлен, благопристойно не выглядывая из-за спинки кресла, покуда дядюшка не был прилично прикрыт чистой сорочкой и свежим одеялом. – Хоть кошачьим дерьмом.*Кошмар героя в начале главы - это не сон, точнее, не только сон. В 1793 году, во время Великой французской революции гробница Ришелье в Сорбонне была вскрыта, тело - забальзамированное и прекрасно сохранившееся - было обезглавлено на гильотине. Отрубленной головой играли как мячом, тело утопили в Сене. Голову все-таки спас и сохранил некий монах, по преданию, прах Ришелье перезахоронили при Наполеоне.