Diamonds and rust (2/2)
As I remember your eyes
Were bluer than robin's eggs
My poetry was lousy you said
Where are you calling from?
A booth in the midwest
Ten years ago
I bought you some cufflinks
You brought me something
We both know what memories can bring
They bring diamonds and rust…
Школьные коридоры ожидаемо пустовали в выходной день. Лишь изредка где-то вдалеке раздавался глухой хлопок закрывшейся двери после ухода очередного учителя. В помещениях удушливо пахло хлоркой и моющими средствами, что отнюдь не улучшало процесс восприятия информации в кабинете, куда в количестве десяти человек забились несчастные, сдающие экзамены по биологии и химии, для дополнительных занятий по дисциплинам. Отчего-то именно в этот день голова соображала туго, и взгляд то и дело соскальзывал с темного прямоугольника доски на трепещущую у приоткрытого окна легкую занавеску. А окружающие юные умы в поте лица, скрипя ручками и карандашами, стремились поскорее записать очередной пример упражнения за учителем. Скрывая слабую усмешку за прислоненным к губам кулаком, Эрен мысленно опрокидывал воображаемый шот каждый раз, когда лысоватый преподаватель в твидовом костюме оглушительно чихал в платок от разобравшей аллергии. Хоть какое-то отвлечение от духоты и скуки.
Лениво царапая очередное химическое уравнение в тетради, все не мог избавиться от липких мыслей. И такая же нудная маета ждет в следующие шесть лет обучения в институте. А затем он выпустится, станет врачом, будет сидеть в каком-нибудь душном, как этот класс, кабинете, принимать людей бесчувственно, не ощущая ни малейшего сочувствия или трепета к их жалобам. А затем, как многие, женится на какой-нибудь девчонке по залету, чтобы растить ребенка, которого он никогда не хотел, чтобы глядеть на него выученным с десяти лет холодным взглядом, а затем пустить себе пулю в лоб лет в сорок.
Грифель карандаша замер, оторвавшись от полей, на которых машинально начертанные линии сложились в жуткую морду Атакующего титана из учебников истории. Пришлось выдохнуть и незаметно шлепнуть себя по щеке, чтобы вернуть сосредоточенность на отчаянно чихающего учителя и его химические приблуды. Первый день после отмены таблеток не сильно отличался от предыдущих, разве что концентрацию внимания стало держать тяжелее.
Когда трелью раздался звонок, едва ли не первый подхватил кожанку и унесся из душного кабинета, едва преподаватель, остановив на нем взгляд, открыл рот. Не было ни малейшего желания задерживаться в этой унылой атмосфере, хотя едва ли он бы мог найти себе более интересное занятие на вечер. Разве что пиво с парнями на крыше. Бодро сбежав по ступеням на первый этаж, на ходу вынул зубами сигарету из пачки, как вдруг на последней ступени быстрый шаг вдруг оборвался.
Замерев в холле первого этажа, обернулся в сторону померещившегося эха. Туда, в сторону дальнего кабинета в конце коридора, в котором недавно сделали музыкальный класс. В мыслях разворошенными образами рассеялись воспоминания, как он сам, мальчишкой, бродил по этому коридору, заглядывая в один класс за другим, пока не замер у той самой двери.
Эрен недоверчиво сдвинул брови, вглядываясь в пустоту немого коридора. Уже двинулся было дальше, как до слуха донеслось далекое эхо мелодии, словно кто-то играл. Он был уверен, что молоденькая учительница музыки средней школы, пришедшая в прошлом году, не проводила дополнительные занятия по своему предмету. Бред. Но льющаяся удивительно мелодично музыка не думала прекращаться.
Повернувшись всем корпусом, машинально сжал в кулак дрогнувшую ладонь.
— До скорого, Йегер! — вздрогнул, обернувшись на пронесшихся мимо парней из класса, задержавшихся на беседу с преподавателем.
Проводил их отрешенным взглядом и вновь повернулся в сторону источника звука, заложил сигарету за ухо. То ли любопытство, то ли потревоженные под слежавшимся пеплом воспоминания заставили начать неторопливое движение, по мере которого звук только усиливался. В какой-то момент начало казаться, словно крадется, боясь потревожить очередное бесплотное видение лишним движением. Теперь без таблеток, едва ли можно было быть уверенным в реальности того или иного образа.
Отчего-то напряжение разлилось по всему телу, когда остановился у приоткрытой двери злополучного кабинета. Из полуприкрытого дверного проема сквозило свежим ветром, лились звуки перебираемых клавиш пианино. Сглотнув свою невесть откуда взявшуюся нервозность, слабо толкнул дверь внутрь и замер. За старым пианино, которое всю его жизнь, как помнил, безбожно фальшивило, спиной к нему сидела девушка. Черные блестящие волосы в коротком каре слабо покачивались, когда пряди подхватывал гуляющий по всему кабинету ветер из раскрытых настежь окон. Прямая спина и округлые плечи чуть изгибались в такт некому внутреннему ритму, словно пытались плыть по растекающемуся в комнате звуку. Сквозь полупрозрачную черную кофту были видны чуть проступающие от движения острые лопатки, лесенка позвонков, уходящая под более плотный короткий топ под кофтой. Тяжелая тракторная подошва ботинка то и дело ритмично нажимала на педаль пианино, углубляя звук.
Взгляд было оторвать чертовски сложно, но все же отвел на мгновение, чтобы посмотреть, как подхваченные свободно гуляющим ветром легкие занавески извиваются в воздухе, оглаживают стены и потолок порывистыми движениями, льнут к окнам и вырываются всполохами наружу. В кабинете было непривычно много света и свежести, даже на мгновение усомнился в том, что не стал свидетелем очередной реалистичной фантазии. Но девушка продолжала играть уже чуть более спокойную и лирическую мелодию, показавшуюся смутно знакомой.
Лучше было бы уйти. Не будет никакой сцены как в чертовых романтических мелодрамах, когда бывшие влюбленные неожиданно встречаются на улице. Он уже знал, чье лицо увидит, стоит ей обернуться. Не был уверен только, каким именно это лицо предстанет. Все утверждали, что изменилась до неузнаваемости. В целом, как и он. И чем дольше прислушивался к нежным перезвучиям клавиш, тем яснее звучали в памяти давно позабытые слова песни Джоан Баез к Бобу Дилану. Песни о любви, расставании, бриллиантах и ржавчине воспоминаний. Песни, которую часто слышал в юности, потому что она любила играть ее. И чем отчетливее вырисовывался в мыслях застарелый образ юного лица, бледного и сосредоточенного, тонких пальцев, порхавших над клавишами пианино в залитой персиковыми лучами комнате с веерами и пластинками, розовых губ, негромко певших слова песни, тем сильнее и болезненнее тянуло в голодной пасти засевшего в груди червя. Когда-то давно он слишком часто слышал эту песню в ее исполнении.
Мелодия завершилась нежным поглаживанием клавиш, и в пору было уйти незамеченным, когда слитым движением распрямилась спина и расправились плечи под тонкой черной тканью.
Возможно, не стоит блокировать эти «воспоминания», если они так настойчиво прорываются в эфир. Может, ответ в них самих, если прислушаться к ним.
«К черту».
В шепчущем шорохе развевающихся занавесок обернулась, и с фарфоровой бледности лица поглядел серый лед раскосых глаз, острые скулы, черная помада губ. Будто более юная, мрачная и загадочная версия Идзуми Аккерман, вовсе не удивленная его появлению.
— Перекати-поле — хрипло выдохнул первым.
Не шелохнулась. Продолжала глядеть неотрывно, лишь отблеском мелькнуло в глазах что-то непонятное.
— Здравствуй, Эрен, — эхом донеслось в ответ.
Сглотнув сковавшую тело тревожную дрожь, шагнул внутрь комнаты, схватившись ладонью за лямку рюкзака, чтобы хоть чем-то занять руки. Сероглазый взгляд следил неотрывно, пока неторопливо шел до смолкшего пианино.
— Я с отработок, проебался пару дней, — глухо усмехнувшись, пояснил и неосознанным движением нажал на последнюю минорную клавишу. — Не думал, что кто-то будет здесь в выходной. Решил посмотреть.
— Я договорилась с мисс Перегрин, что буду иногда приходить заниматься, — раздалось давно забытым голосом, показавшимся даже незнакомым. Взрослым. Господи, он почти три года ее не слышал.
— А пианино у вас дома?
— Бабушке нужно много отдыхать сейчас, не хочу мешать.
Подняв на ее взгляд снова, ожидал с дрожью в груди увидеть разлитую в серых глазах горечь и обиду, отчуждение, которое он без сомнения заслужил. Но внимательный взгляд продолжал лишь пристально разглядывать его лицо и тело, оглаживая каждую черту, словно пытался найти что-то или узнать заново. В момент стало неловко от столь пристального внимания, отдавшегося едва ощутимой истомой под кожей. Ощущение дикое и совершенно забытое за три года. Вдруг решила прекратить эту странную пытку и с шумным выдохом, подвинулась чуть дальше на недлинной лавке. Призывно похлопала ладонью по свободной части.
— Что? — непонимающе выгнул бровь, чтобы затем смущенно усмехнуться. — Нет, я ничего не помню.
— Брось, мама на тебя три года убила.
— А я все такой же бездарь, — хмыкнул Эрен, но все же опустился на лавку, оставив рюкзак на полу. Задумчиво оглядел ряды клавиш, с трудом припоминая, когда вообще в последний раз сидел за пианино. Исходящее сбоку тепло и аромат незнакомых духов совсем не помогали сосредоточенности. — Ну… разве что, — неуверенно уложил пальцы на клавиши, нажав по смутным воспоминаниям, пока не раздались звуки простой мелодии «Heart and Soul»<span class="footnote" id="fn_38284696_5"></span>. Со стороны Микасы донесся тихий смешок, но, удержавшись от комментария, уложила ладонь на свою часть, вторая более высокими нотами, постепенно углубляя звук, но не усложняя.
С трудом припоминая больше мышечной памятью рисунок мелодии, то и дело поглядывал на тонкие пальцы, нагруженные причудливыми металлическими кольцами и перстнями с оттиском незнакомых символов, черепов и даже рогатой головой козла. Успел несколько раз подумать, что впервые за три года из руки в такой неприкрытой близости друг от друга, хоть и разделенные все еще рядами клавиш. Сближаются, чтобы снова отдалиться, а затем повторить все заново, а на фоне, как ироничный саундтрек локального апокалипсиса, растекается фальшивящая из-за его ошибок обманчиво веселая мелодия.
Но вот звук оборвался, и комната снова погрузилась в шепчущую ветром тишину.
Тревожной дрожью прошло под кожей, когда все же дерзнул повернуть голову в сторону Микасы, уже смотрящей на него все тем же изучающим взглядом, словно не верила, что это он. Даже предполагать боялся, о чем она сама думает, глядя на него спустя три года и видя того, кем он стал. За ребрами жадно клацнула распахнутой пастью червивая гадина, когда разглядывал разлет тонких бровей, темную дымку макияжа вокруг глаз, черные губы, заострившиеся тонкие черты повзрослевшего лица, в котором едва угадывалась та нескладная, едва вступившая на тропу взросления девчонка. Дерзнул поглядеть в ее глаза и тут же осознал, что допустил ошибку. Из темной серости глядело нечто незнакомое, нечто глубокое и безотчетно влекущее, словно затягивало в таинственный омут, не позволяло вынырнуть. Показалось, что даже чуть склонил к ней лицо, но вовремя остановился, ощутив с удивлением, как странно повело туманом голову и налило тягучим жаром все тело. Он никогда не знал подобного взгляда раньше. Что-то такое же незнакомое, как и ее запах, действовавший, на удивление, похожим образом.
— Я была на кладбище пару дней назад, — вдруг заговорила, не отрывая от него взгляда. Эрен сглотнул и повернулся прямо, вырванный из наваждения болезненной темой. — Не уверена, что Карле нравились маргаритки… Но слышала, в Италии их ценят.
— Нравились, — слабо улыбнулся Эрен.
Вот так просто, без набивших оскомину «мне жаль», «она была хорошим человеком», но отозвалось болезненнее всех привычных соболезнований.
— Хорошее место выбрали, — продолжила Микаса, глядя перед собой. — Под дубом. Всегда будет пение птиц и шелест листвы, а не могильная тишина.
Эрен прикрыл глаза на мгновение, силясь не пускаться в воспоминания о том, что сам рассуждал подобным образом, когда подбирали место для захоронения. Едва ли тогда он мог соображать трезво и здраво, но отчего-то рассуждения были схожими. Шумно выдохнув, все же глянул на Микасу, чтобы тут же отвести взгляд.
— Прости, что я так… обошелся с тобой тогда. Это было…
— Забудь, — отмахнулась Микаса и мягко прикрыла крышку инструмента. — Вот именно, что это «было».
— Я сделал тебе больно, — выдавил он, беспомощно сжав в кулак ладонь на ноге.
— Сделал, — кивнула Микаса. — Это было неизбежно.
Эрен в недоумении поднял на нее подернутый горечью взгляд. Как она вообще может не злиться на него после такого, не обвинять, не пытается даже завести разговор о произошедшем? Глядел и никак не мог отделаться от ощущения, как сильно она изменилась. Возможно, поэтому и нет ожидаемой реакции. Ей уже было неважно.
— Но если захочешь проводить, — поднявшись с лавки и подобрав свою сумку, вдруг усмехнулась она, — не откажусь.
Не сговариваясь, отчего-то решили пройти более длинной дорогой в обход города, через сухое кукурузное поле, устлавшее бежевыми, серыми, шуршащими листьями и стеблями всю бурую землю. Эрен и не спрашивал, просто пошел за ней без малейших колебаний, все еще не уверенный, что она настоящая, а не видение его воспаленного мозга. Но ее чуть более грудной, чем раньше голос, ее новый запах, хруст сухих стеблей под подошвами толстых каблуков, бряцанье цепей и подвесок на шее — все было настоящим. Как был настоящим и ее новый пронизывающий до костей взгляд, от которого он временно был спасен, ступая чуть позади нее, то и дело вглядываясь в черную кожу плаща, разлетающегося полами на гуляющем в поле ветре. Она неторопливо рассказывала о жизни в Японии и череде бесконечных переездов по Америке, острой необходимости в которых словно и не было. Слушал о том, как продолжила заниматься фехтованием и кэндо<span class="footnote" id="fn_38284696_6"></span> в Японии; как умудрилась дважды посотрудничать с малобюджетными кинопроектами в Иокогаме в качестве композитора; как с приятелями из новой школы взбирались на Фудзияму<span class="footnote" id="fn_38284696_7"></span> и как потом, по иронии, изловчилась сломать руку на прогулке по национальному парку у подножья; как сама начала ходить к психологу вместе с матерью; как Идзуми пыталась жить заново, став учителем в музыкальной школе для детей. Слушал, понимая с горькой усмешкой, что ему особо нечего рассказать в ответ, особенно если опустить упоминание попыток суицида. Был уверен, что и Микаса рассказывает далеко не все.
Его рассказ оказался куда более емким и ровным, без взлетов, падений, успехов — пустой, спокойный и бесчувственный. Но она слушала внимательно, чуть замедлив шаг, чтобы идти рядом.
— …таблетки вот отменили вчера, ради эксперимента, — хмыкнул Эрен.
— Ты все еще их принимаешь? — странно улыбнулась Микаса.
— Пришлось. Иначе вижу то, чего не должен.
Аккерман молча покивала. В повисшей на мгновение тишине отчетливо зажуршали сухие стебли и листья кукурузы, где-то крикнула птица, слетевшая на землю с чистого голубого неба, чтобы поживиться съестным. Все казалось нереальным. Он не мог гулять с ней так запросто спустя три года разлуки и всего произошедшего дерьма.
— Значит, собираешься стать врачом? — поинтересовалась Микаса, откинув с лица челку.
— Армин рассказал? — покосился на нее.
— Нет, мама.
Эрен неловко нахмурился.
— Собираюсь. Тоже будешь отговаривать и напоминать, как хотел идти в полицию?
— Вовсе нет, — удивленно оглянувшись на него, вскинула брови. — Я рада, что ты нашел себе дело по душе. Если, конечно, это твое личное и искреннее желание.
Эрен остановился, удивленно глядя вслед ушедшей чуть вперед девушке. Не сказала ничего странного, но кольнуло до ощутимой боли. И наверняка прекрасно понимала, что делает. Микаса замерла через несколько шагов, звякнуло обилие цепей и кулонов на округлой груди. Запустив ладони в глубокие карманы плаща, выудила голубую пачку сигарет и под его внимательным взглядом закурила.
— Не знал, что ты куришь, — огладив острый профиль лица, когда с первой затяжкой запрокинула голову и выдохнула дым сквозь черные губы, произнес Эрен. Сделал несколько шагов ближе из какого-то подсознательного желания изучить эти новые детали.
— Начала где-то год назад, — улыбнулась Микаса и протянула ему. — Хочешь? Вряд ли ты когда-нибудь японские пробовал.
Эрен медлил, вглядываясь в черный отпечаток губ на фильтре и тонкие, увешанные кольцами пальцы. Правильно ли вообще сближаться с ней после всего? Хотя какое к черту сближаться, это просто сигарета. Йегер склонился к фильтру, обхватил губами под пристальным взглядом серых глаз и выпрямился, ощущая, как с табачным дымом в легкие прошел привкус каких-то сладковатых трав и ментола.
— Необычно, — выдохнув в сторону, кивнул он.
Микаса улыбнулась и прикрыла глаза, подставляя солнечным лучам бледное лицо. Провела ладонью по волосам, чуть взъерошив челку. Эрен внимательным взглядом снова окинул ее стройную фигуру, тоже не похожую формами на то, что он запомнил в свои шестнадцать. Смотрел, даже отчасти любовался с долей недоверия, никак не понимая, что так повлияло на нее. Вряд ли злополучное письмо было причиной.
— Ты изменилась, — вдруг выдохнул вслух, обратив на себя внимание серых глаз. Ее губы тронула мягкая улыбка.
— Ты тоже. Увидь я тебя на улице, обратила бы внимание, но вряд ли бы узнала.
Она медленно затянулась. Эрен поглядел на заалевший маячок на конце сигареты с вдруг накрывшей горечью и тоской, какой не чувствовал уже очень давно. Словно перед глазами мигом пронеслись все драгоценные мгновения, такие далекие, короткие, истерзанные и втоптанные в грязь. Все те крошечные мгновения, которые он старательно запрятал в самый темный угол, наплевав на их значимость. Те мгновения, которых никогда не было, потому что их безбожно украли, как и время, которого уже никак не вернуть. Не стать больше теми наивными подростками, глядящими друг на друга влюбленными чистыми глазами, незамутненными горечью, тьмой и тяжестью лет. Теми, кому для счастья было достаточно лишь подержаться за руку, а для чувства взрослости — в тайне засмолить с трудом добытую сигарету.
— Это нормально, — вдруг выдохнула Микаса, глядевшая на него все это время. Словно мысли прочитала. — Знаешь, в буддизме есть такое понятие — «маленькая смерть». Оно значит, что каждый прожитый опыт перерождает нас в новую версию себя. Каждую ночь, засыпая, мы перерождаемся и просыпаемся уже другими людьми. Бесконечный круг перевоплощений, и это нормально, потому что ядро остается прежним, — протянув руку, едва коснулась кончиками пальцев грубой кожи куртки на левой стороне его груди. Завыла внутри распахнутая жадная пасть. — И ты остаешься собой.
Эрен неотрывно вглядывался в серые глаза, утопая в их темноте и неприкрытом выражении. Неслучившееся прикосновение расцвело едва ощутимым чувством покалывания где-то под кожей. Словно под слежавшимся плотным слоем пепла незаметно, слабыми полузадушенными всполохами снова тлел огонь. Едва различимо, только если напрячь глаза. Но он затушит его снова, без сомнений.
— Идем? — сделав последнюю затяжку, кивнула головой в сторону темнеющих рядом домиков вдали, где поле почти сливалось с горизонтом. Не дожидаясь, развернулась и уверенными легкими шагами продолжила путь, оставляя его глядеть себе вслед.
И он пошел за ней, без сомнений.
Now you're telling me
You're not nostalgic
Then give me another word for it
You who are so good with words
And at keeping things vague
Because I need some of that vagueness now
It's all come back too clearly
Yes I loved you dearly
And if you're offering me diamonds and rust
I've already paid.
— Joan Baez — «Diamonds & rust».