Глава 10. Легенда о воронах Мостовой башни, часть 2 (2/2)
Ян готовил ужин в одиночестве. Почему-то после успешной миссии его съедали тоска и грусть — две несчастные подруги, всегда идущие рука об руку. Почему-то зверски хотелось окунуться во что-нибудь горькое — в свои воспоминания, например… Сходить в Вышеградский парк и обжигаться на каждом шагу от призраков прошлого. А те будут колоть, тыкать, кусать и пренебрежительно смеяться, напоминая: когда-то здесь ты был счастлив!
Всё-таки зря они остановились в Вышеградском районе, очень зря!
Ян едва не позволил себе утонуть в этих мыслях и раствориться в них, будто в кислоте, как на подоконник брякнуло что-то увесистое. Грохот так напугал его, что всю грусть как рукой сняло! Он выглянул в окно: на покатом карнизе кое-как удерживался массивный конверт, внутри которого лежало вряд ли только письмо. Неужели соседи выронили? Ян прислушался, затем открыл окно и высунулся наружу. Сверху было тихо. Может, взять письмо и отнести наверх? Ян так и решил сделать, взял конверт, но остановился на пороге кухни: там значились их с Томашем имена.
Тогда он вскрыл его, и там помимо бумаги прощупался выпуклый предмет. Сначала Ян достал письмо. Все буквы на нём были отпечатаны на машинке — так потёрто и расплывчато принтеры не печатали. Затем встряхнул конверт, и оттуда выпало… странное ожерелье. Из угловатых зелёных минералов, нанизанных на цепочку. И украшением не назовёшь — слишком крупные и грубые камни, и подвеской не сделаешь — безвкусно. Ян вернулся к письму.
«Я, княжна Катержина, и моя свита благодарим вас, Томаш и Ян, за то, что вы помогли нашим душам упокоиться, хотя мы вели себя с вами невежливо и даже угрожали. Вы сделали всё верно. Нам даже интересно, где же вы нашли такое место, в котором мы не смогли вас найти… В любом случае, мы печатаем это на сломанной машинке все вместе, будучи воронами — совсем скоро станем обычными птицами, а наши души наконец обретут покой… В благодарность мы хотим подарить вам это ожерелье — оно передавалось как сокровище в моей семье и, по преданиям, обладает неким магическим эффектом. Возможно, в вашей истории оно пригодится»
Ян улыбнулся и оставил письмо вместе с ожерельем на столе — чтобы посмотрел Томаш, как встанет. Теперь он и сам немного понимал его: в сердце затеплилась давно забытая надежда, как только он представил, что несчастная свита теперь свободна — уже навсегда. Он всё ещё не знал, как в точности ощущалось это упокоение: будто вырываешься из оков или выходишь из туманного столетнего забытья, но почувствовал, какое же облегчение получит Томаш, когда разгадает свою историю и покинет его… и как будет разбит он сам. Всё к этому шло. Увы, Ян не в силах переписать этот финал. Останется только… разве что дрянной сборник его органной музыки, которой он будет до старости бередить себе сердце, вспоминая Томаша и то, как он напрасно взломал его сердце — ведь у него были готовы отмычки от любых дверей, даже и таких сложных…
Ян очнулся и открыл глаза. Со стыдом понял, что расплакался: мысли его всё равно что едкое убийственное болото. И он кое-как вынырнул из него, стирая ядовитые дорожки по щекам.
Неужто наконец признал? Ян нервозно фыркнул и прошёлся по кухне. Чем старше он становился, тем прозаичнее и глупее становилось для него понятие любви. Есть только желания, одни бесконечные желания двух людей, и не более того! И ещё старая кондовая схема, по которой развивается привязанность, с девушкой или с парнем… Он столько лет шёл по ней, ощущая лишь тошноту и скрежет на зубах, а теперь остановился, как вкопанный, и не знал, что делать — сегодня всё не так, всё запутанно! И одновременно до болезненности так просто…
Он вздохнул и решил для себя окончательно, что не будет копаться в самом себе. В Томаше. В чувствах. В том, что звалось соединением этих трёх компонентов в одно — дикое и пожирающее. Разве случается большая любовь за несколько недель? Разве можно узнать другого человека так подробно и проникнуться им? Разве его симпатия не грозила человеку провалом?
И разве… разве интересовали его все эти вопросы, на которые он, откровенно говоря, наплевал ещё очень давно?
Ян знал одно точно: он поможет Томашу достичь желанного упокоения. Даже если это обесцветит его жизнь навсегда. А что случится между этими событиями — пусть станет яркой историей.
Больше Томаш не болел — к большому счастью. Вечером они вместе прочли письмо от свиты воронов ещё раз и внимательно пригляделись к ожерелью. Как только его не крутил и не трогал Томаш, даже попробовал на зуб! Но ничего толком сказать не мог — камни не самые дорогие, по крайней мере, на сегодня, а магические свойства… пока трудно догадаться, как их оттуда извлечь, а хитрая Катержина об этом не упомянула. Но Томаш выглядел счастливым и обнадёживающе заверил: в своё время ожерелье им поможет! А теперь можно немного расслабиться — до следующего задания…
Ян был в этом не уверен. И, потакая своей неуверенности, решил устроить себе мучительную прогулку по прошлому. По его ветхим домам с рассеянными воспоминаниями, по его заброшенным садам с треснувшими статуями, повторявшими в точности эпизоды его юности, и по барочным церквям, где наверху, в пучке из стрельчатых узоров, ладана и витражных отблесков, зрела его сомнительная творческая личность…
На следующий день Ян отправился в Вышеградскую Базилику, сославшись на то, что хотел бы потренироваться — если, конечно, его не выгонят с первым аккордом на органе. Отчасти это было правдой: даже прикосновение к старинному органу порадовало бы Яна. Но он понимал, что шансы его невелики. Даже в своё время, когда он мог приходить сюда и тренироваться, сторожи всегда бдительно проверяли его документы и исподтишка наблюдали, как он обращается со старым инструментом.
На деле же юноша хотел просто побыть наедине со своими горькими мыслями. Может быть, вспомнить нечто такое, важное, ставшее для него точкой невозврата… Первая была уже пройдена — это сам Вышеградский парк, в котором они с Матиашем целовались на убой. Он даже взял с собой блокнот — по-хорошему, за все эти дни он описал в музыке только их несчастный поход к колодцу. Получилось муторно, грузно и невесело, как и та неделя, когда Томаш болел. Но дальше случилась история княжны Катержины — вот уж где полно страсти! Однако почему-то всё это меркло на фоне того, что понял сам Ян — а он вдруг понял всё с болезненной остротой…
Он надеялся, что тишина церковных сводов поможет ему сосредоточиться. Ноябрь давно перевалил за свою половину, на Прагу уже дышала своевольная зима: деревья в парке облысели и почернели, земля рыжела перепревшими листьями и травой, а мрачновато-жёлтый оттенок, сепия, пролился на весь город целиком. В тот день некстати разбушевался ветер, и тем сильнее хотелось свернуть с пути и скрыться в уютном нутре кафе. Но Ян взбирался наверх — гравийными тропами и лиственными дорожками, и продрог до нитки. И вот, наконец, Базилика — фасад да две ажурные башенки. Он скорее забежал внутрь.
Когда тяжёлая дверь за ним захлопнулась, ветер, словно воющий преследователь, потерял его след и затих. Ян прошёл вперёд, до скамеек в боковом нефе, и сел там. В Базилике было пусто, зато тепло и светло. Подрумяненные позолотой стены с фресками и сценами делали её похожей на чей-то огромный, уютный дом. Ни мрачного камня, ни печальных статуй, ни массивных безрадостных подсвечников. Всё вокруг поблёскивало надеждой и спасением, даже распятие на алтаре впереди. Ян вздохнул и закрыл глаза. Пахло, как и прежде, когда он здесь выступал — воском и лилиями. Кажется, как давно это было!.. А если вдуматься — всего лишь пару лет назад…
— Боже, какой это ужас! — запричитал Ян и уполз к краю кровати, набросив на себя одеяло, как античную тогу. — Нет, ты больше никогда не заставишь меня заниматься этим, слышишь? Это отвратительно, я теперь неделю за рояль не сяду!
Матиаш, красный, виноватый и вспотевший, всё пытался подобраться к нему, чтобы приобнять и успокоить, но юркий обиженный Ян, казалось, не так-то уж и пострадал, как говорил сам, и ловко катался от него по всей кровати.
— Ну прости меня, пожалуйста! — Матиаш сполз на пол и сел перед ним на колени. — Я… я… для меня ведь это тоже впервые! И… я вовсе не хотел сделать тебе больно.
Ян не спешил отвечать и только сложил руки на груди. Горделиво-обиженно вздёрнул подбородок. Прищурил глаза для особенно изнурительного взгляда. Сейчас он мог только полулежать на подушках, но если бы мог полноценно сесть, поза бы вышла ещё более эффектной!
Матиаш совсем расстроился, когда не услышал его ответа, и сложил ладони вместе. Глаза наполнились страхом, разогретые щёки побледнели, а губы задрожали. Яна даже неприятно передёрнуло от того, как серьёзно его дружок относился к разыгранной сценке. «О боже, чувствую себя мерзавцем… Ладно, чёрт с тобой!» — решил он и уже хотел было заговорить, как Матиаш прильнул к его ладони и страстно-страстно, торопливо зашептал:
— Прости меня, Ян, прости! Я сделаю что угодно, только позволь мне быть с тобой, иначе я не смогу…
— Ну всё-всё! Перестань! — Ян обхватил его лицо ладонями и наклонился ближе. В глазах Матиаша уже опасно заблестели слёзы. — Я не обиделся, просто мне не понравилось быть снизу, вот и всё. Давай теперь там будешь ты.
— Что угодно, Ян, что угодно! — радостно воскликнул Матиаш и исцеловал его ладонь до пульсирующих огоньков. — Только бы ты был доволен…
В сердце Яна шевельнулась нежность. Как же всё-таки был невинен и чист душой его Матиаш, как неподдельно ласков с ним и открыт! Эту всю комедию Ян, конечно, разыграл только каприза ради, не так уж ему было больно… Даже наоборот: Матиаш оказался хоть и неопытным, но неторопливым любовником. Он полчаса сдерживался и всецело ласкал лишь Яна, прежде чем сорваться и с глухим сладким стоном войти в него. Стоило бы даже похвалить его за выдержку и медленный темп — Ян читал, у подростков бывало всё гораздо быстрее. Однако натура взяла своё: Ян хотел быть сверху и точка. Лишь собственные желания кружили ему голову.
— Ну ладно-ладно… — успокаивающе прошептал он в чёрную макушку. — Теперь всё хорошо… — говорил, а сам опускался поцелуями по его щеке. Затем нашёл его губы и долго, играючи их ласкал. Матиаш припал к краю кровати и подставлял своё лицо его ласкам — так преданно и влюблённо, что Яну опять стало совестно. Тогда он потянул Матиаша за руку, пододвинулся и уложил его рядом с собой. Затем откинул одеяло и навис сверху.
— У нас же ещё есть время? — Ян лукаво улыбнулся, провёл рукой вниз по его животу и поймал судорожный выдох с губ своим ртом.
— Д-да… — прошептал Матиаш, прижимая его за затылок к себе ближе. — У нас есть всё время мира…
Ян со звериной скоростью перевернул его, нашарил зарытую в одеяле пачку презервативов и… пожалуй, был далеко не так нежен, как Матиаш.
— Чёрт! Мы опаздываем! — опять причитал Ян и теперь уже носился по комнате, натягивая на себя джинсы и одновременно протирая мокрые волосы полотенцем. — Хелена с нас шкуру спустит! Мы ведь обещали её поддержать. А ты говорил: всё время мира да всё время мира! Мы часа четыре из кровати не вылезали…
— Ну прости, Ян, прости, — морщась от любого прикосновения пятой точки к чему-либо, Матиаш присел на кровати и потянулся к своей кофте. — Но согласись: мы хорошо провели время.
Ян покосился в сторону Матиаша и увидел его влюблённый, честный взгляд и ласковую улыбку. И он даже не пожаловался на свои ощущения после секса! А ведь Ян… не сказать, что щадил его. Теперь это пульсировало лишь стыдом в груди. Он поскорее отвернулся и тихо буркнул:
— Да, вполне неплохо…
— Это ведь было впервые для тебя? — Матиаш подошёл к нему сзади и обнял за плечи. Поцелуи щекотливо рассыпались по шее, и Ян опять ощутил жжение ниже пояса. Ох уж эта юность!
— Ага… — Ян тяжко выдохнул, когда губы Матиаша опустились между лопатками — зря он сначала не надел кофту! — Я был совсем зачуханным ботаником. Даже не думал, как это здорово… Матиаш! — простонал недовольно, но при этом вызывающе, когда возлюбленный прошёлся жгучими поцелуями по всему позвоночнику и ниже, а ладонью добрался до паха и крепко сжал его сквозь ткань. — Т-ты чего… творишь, дурак? Я же… я… А-ах! — оказалось, много для удовлетворения Яну и не нужно было: едва пальцы пробрались за пояс, он сладко излился и расслабленно присел на плечо Матиаша. Тот лукаво улыбнулся, сдёрнул с него джинсы до колен и развернул перед собой.
Таких умелых движений Ян от него не ожидал и чуть не задохнулся, заново собирая остатки разума.
К Хелене они безбожно опоздали и прибежали красные, запыхавшиеся и с такими довольными лицами, будто слово «секс» было написано жирным маркером на их лбах. Подруга ждала их в одной забегаловке в центре Праги, куда её пригласил новый парень — Йозеф, если Ян правильно запомнил. Она любила устраивать такие встречи — в качестве второго свидания, чтобы не было страшно, а заодно услышать мнение своих друзей. Частенько они вовремя распознавали мутных типов и советовали ей держаться от них подальше. А уж зачем Хелена с таким отчаянием искала себе парня и всякий раз попадала в приключения — понятно и непонятно одновременно.
Она долго пронизывала их ненавидящим взглядом. За столиком они сидела одна, но второе пальто — видимо, Йозефово, висело здесь же. Потом долго ругалась и кричала. Затем приметила их счастливые затраханные лица и взъярилась ещё больше:
— Так вы ещё и баб где-то отхватили, ну молодцы! Пока я тут сижу, мучаюсь с этим… — она фыркнула и кивнула головой в сторону касс, где среди прочих сразу выделялся черноволосый изящный парнишка в клетчатой рубашке. Ян пригляделся к нему и тут же злорадно усмехнулся.
— Зачем же ты тогда сидишь с ним, раз мучаешься? Просто ушла бы да и всё… К тому же, этот мало чем отличается от всех твоих прошлых. Что за одинаковый типаж ты выбираешь среди парней? Почему они все так похожи… — Ян задумался, и вдруг его осенило гениальным сравнением, — на Матиаша, точно! Ну вылитый он, сравни! — Ян ткнул в рядом сидящего друга и затем в Йозефа, как раз в тот момент развернувшегося к ним. — Почему бы тебе тогда не начать встречаться с Матиашем? Он уж точно приличный малый, не станет ломиться к тебе в полночь, как твой бывший…
Матиаш смутился, Хелена же побледнела. Затем яростно взглянула на Яна и медленно отчеканила:
— Ты что, совсем рехнулся?.. — Ян вздрогнул и весь подобрался. Впервые он видел Хелену такой: с холодной, убийственной ненавистью в глазах и крепко сжатыми пальцами, готовыми ринуться к его горлу через весь столик. В тот момент — он это знал — она его презирала и хотела бы растерзать на куски. Но что он сказал? Что такого оскорбительного?.. На его вкус, иногда он подшучивал над ней обиднее, чем сейчас…
Ян так опешил, так испугался клокочущей ярости внутри маленькой, хрупкой Хелены, что не сумел ничего ответить. Быть беде, если бы вовремя не встрял Матиаш:
— Хелена, ты уж прости его — он сегодня немного дурной. Не каждый день становишься мужчиной! Впервые у него это случилось только в шестнадцать лет, так что представь, как долго он терпел, и сжалься над беднягой… — Ян сгорел со стыда и хотел было возразить — хотя возражать было нечем, но под столом Матиаш крепко сжал его ладонь и многозначительно наступил на ногу. Хелены при этом он тоже дотронулся и ласково погладил её руку.
Девушка мгновенно отошла, встряхнулась и даже рассмеялась словам двоюродного брата, как только их поняла. В её взгляде Ян больше не видел прежней колючей ненависти — только глубокое смущение и неловкость.
— Серьёзно? Ян всё это время был девственником? — воскликнула она и расхохоталась. — Тогда всё понятно… Ну что ж, давайте поздравим Яна с этим великолепным днём!
Она подняла картонный стаканчик с морсом, и Матиаш ей отсалютовал. Ян же, красный до последнего кончика волос, ещё долго пыжился на них, а особенно — на Матиаша. Когда Хелена отвлеклась на Йозефа, вернувшегося с подносом, он наклонился к другу и прошептал: «Завтра ты не встанешь, обещаю». А обещания он исполнял ревностно.
Кстати, с тем парнем Хелена долго не встречалась — он оказался страшным занудой…