Глава 9. Легенда о воронах Мостовой башни, часть 1 (2/2)

Теперь Ярмила выглядела гораздо подросшей, даже вымахала быстро — уже едва ли не догнала сестру! Но по-детски хрупкое, нескладное тело, наивное личико, растрёпанные неопрятные косы всё же выдавали в ней ребёнка. Она замахала руками на сестру и рассмеялась.

— Здорово я тебя напугала, а? Признайся!

Катержина и впрямь чуть не побледнела, но уже пришла в себя, одёрнула платье и строгим тоном проговорила:

— Ты ведёшь себя отвратительно, Ярмила! Просто безобразно для почтеннейшей дочери князя. Бог бы с ним, с учёбой, которую ты забросила. Но манеры-то хотя бы должно соблюдать, как думаешь? — тут юная Катержина с презрением оглядела её, с головы до ног. — И что на тебе надето, Бога ради? Где ты нашла эти обноски?

Одета Ярмила была и правда рискованно для тех веков: самые настоящие мужские штаны, весьма замызганные и подвёрнутые, рубаха с кожаной жилеткой и плащ, под которым девочка, видимо, скрывала свои длинные косы.

— Наверняка опять у кого-нибудь из слуг стащила, несносная девчонка! — продолжала отчитывать её Катержина. — И не стыдно тебе ходить в мужской одежде? У тебя же есть прекрасные и удобные платья — если не хочешь надевать совсем уж громоздкие и вычурные!

— Ну что ты меня всё шкуришь, сестрица? — обиженно пролепетала девочка и даже, видно, по-настоящему расстроилась. — Я же пришла специально к тебе! Проведать и составить компанию… Кому вообще будет не одиноко, если его спутник — всего лишь дурацкая книжка? — Ярмила уже приободрилась — глаза заблестели озорством, а щёки загорелись ребяческим румянцем. В детстве этот переход всегда быстр и стремителен. — Кстати, а что это у тебя? Дай-ка посмотреть!

В ловкости и быстроте Катержина по-прежнему уступала сестре, поэтому очнулась только тогда, когда её книга оказалась в руках Ярмилы. Лицо девушки вспыхнуло и исказилось. Она подошла к сестре, но та ловко отскочила на валун, упирающийся в реку.

— А ну отдай, негодница! Это старые, философские тексты, которые тебе даже не прочесть! — Катержина потянулась к сестре, но та сделала ещё один аккуратный шажок назад, при этом умудряясь крутить и вертеть книжку по-всякому, заминая страницы и сгибая углы.

— Какая-то нудятина, честное слово!.. — рассмеялась Ярмила и потрясла книгой, схватив её за одну обложку. — Ого, смотри, а тут голый человек! — вдруг изумилась она, зацепившись взглядом за какой-то схематичный рисунок. Потом посмотрела на пунцовую от стыда и злости сестру и так громко расхохоталась, что от её смеха разлетелись птицы с веток. — Ну теперь понятно, что за философские труды так рьяно охраняет моя сестрица! И не стыдно ли тебе, Катержина? — передразнивая её чопорный тон, спросила она и состроила постную рожицу, с какой обычно сестра обращалась к ней. Тогда Катержина подпрыгнула, забралась на камень и снова попыталась отнять несчастную книгу из рук коварной Ярмилы.

Та думала отпрыгнуть ещё дальше, на следующий камень. Но нога, приземлившись, скользнула по мокрому валуну, и девочка рухнула в мелководье — прямо вместе с книгой. Катержина взвыла от ужаса и бросилась к опустившейся на дно тёмной обложке. Достала она уже влажную, рвущуюся лоскутами тряпочку, которая стекала по её рукам обратно в воду. Ярмила обескураженно, молча продолжала сидеть в воде, опираясь руками о дно и прижав к себе ноги. Мелкие всплески барахтались у её промокшей рубашки. Затишье перед бурей, знала она.

Лицо Катержины сначала дрогнуло от боли, затем от злости. Она отбросила испорченную книжку на берег и подбежала к Ярмиле — как разгневанная фурия, против которой та уже не могла использовать свою ловкость. Схватила за косы и хорошенько встряхнула.

— Дрянь! — пощёчина звонко рассекла щёку Ярмилы. — Ты знаешь, что эта книга была только в единственном экземпляре? Драгоценное издание! — Катержина оттолкнула от себя девочку и бросила её обратно в воду. — А ты, мерзавка, только и знаешь, что рушить — к чему бы ни прикоснулась! Никакого от тебя толка, самая никчёмная среди всех дочерей, когда-либо рождавшихся у чешских князей.

Катержина вернулась на берег и отряхнула платье от водорослей. Ярмила же всё сидела в воде и ошарашенно потирала заалевшую щёку. Но, Ян это видел, ей было не столько больно, сколько до жути обидно…

— И вовсе там не был нарисован голый человек, — ледяным голосом произнесла Катержина, полуобернувшись к сестре. — Это просто рисунок статуи…

Сцена снова искажается и наслаивается другими. Ян толком не успевает их рассмотреть, но понимает: сёстры так и не помирились после этой ссоры, лишь только сделали вид, что забыли её, и вроде снова стали более-менее дружны. Но холодный, горький осадок остался в душах у обеих. Только у одной он вырастет в лёгкое презрение к младшей неспособной сестричке, а у второй обратится в ненависть…

Четвёртая сцена: темноватая, пахнущая еловым лесом комнатка. К окнам спускались мохнатые игольчатые лапы сосен. Несмотря на мрачную мебель, пыльные светильники и погасший камин, всё в этой комнате казалось добротным, если даже не богатым. Резные стулья, блестящие ткани, украшенные драгоценностями шкатулки. Рядом со столом, склонившись над картой, стояли двое: Катержина и тот самый бородатый мужчина, уже заметно поседевший и постаревший — её отец. Сама Катержина выглядела ещё более взрослой и подтянувшейся: уже не мечтательная девица, а молодая серьёзная женщина. Платье на ней было строгим, из синей ткани, отороченное мехами.

Отец и дочь только что закончили обсуждать какое-то важное дело и сейчас, задумчиво уставившись на карту, затихли. Потом мужчина поднял голову и в упор посмотрел на неё:

— Катержина, я тут кое-что решил: я отдам тебе правление землями после того, как покину этот мир…

— Отец! — Девушка вздрогнула, нервно сцепила ладони и отошла от стола вглубь комнаты. — Что вы такое говорите?.. — обняв себя за плечи, неуверенно спросила она. — Как же я смогу? Я ведь ещё и женщина…

— Сможешь, дочь, сможешь, — мужчина подошёл к ней и ласково опустил ладонь на макушку — будто она была совсем маленькой. — Женщины исторически хорошо правили чешскими землями, тебя будут слушаться! — они оба усмехнулись легонько и быстро, только на миг позволив себе расслабиться. — Я увидел достаточно, — продолжал отец Катержины, — пока наблюдал за тобой и твоим обучением целые годы. Ты способная, умная, хитрая правительница — в тебе это не только заложено, ты ещё это и сама в себе взрастила. Иначе я не буду спокоен после смерти, если моё княжество попадёт в чьи-то другие руки… — тихо добавил он, тем самым искоренив последние сомнения дочери. Та вся вспыхнула — осознание ответственности только дошло до неё. — Только ты — моя единственная надежда. Жаль, что из Ярмилы не выросло ничего хорошего…

И тут за окном, к которому они стояли спиной, показалась русая лохматая макушка. Любопытное лицо возникло следом. Ян удивился, когда понял, как повзрослела и расцвела Ярмила: настоящая хорошенькая девушка, ничуть не хуже сестрицы! Это ребёнком она была ещё нескладной и угловатой, совсем как мальчишка, а теперь… Девушка даже высунулась по пояс, чтобы услышать всю правду о себе. Русые волосы были разбросаны по плечам и даже не заплетены в косы.

— Ох, отец, мне так жаль, что я не смогла привить ей любовь к чтению и хоть какие-то базовые знания! — с искренней горечью воскликнула Катержина, приложив ладони к сердцу; сама Ярмила при этом презрительно фыркнула. — Она оказалась совершенно несносной ученицей.

— До меня ещё дошли слухи, что она убегает из дома, когда вздумается, и разгуливает по улицам, словно простая крестьянка, — хмуро произнёс отец и тяжело вздохнул. — А ещё — и мне очень неприятно об этом говорить — что она захаживает в какую-то лачугу, где живёт подозрительная старуха — то ли ведьма, то ли шарлатанка, чёрт их разберёт!

— Я не слышала об этом... — изумлённо выдохнула Катержина и уставилась на отца. — И что эта за ведьма? Разве её нельзя арестовать и заточить в темницу?

При этих словах юная Ярмила за окном вздрогнула и прикрыла рот ладонями, чтобы не воскликнуть.

— Эх, дорогая моя Катержина, если бы с этими колдунами было всё так просто!.. — пожаловался отец и покачал головой. — Ведь чтобы запереть их, нужны твёрдые доказательства, а найти их не так легко. Рассказы свидетелей не в счёт — нужно что-то материальное. Но как к ней не зайдёт отряд — у неё всё чисто и будто обычная лекарская лавка! — Ярмила за окном облегчённо потёрла лоб и даже улыбнулась. — Она хитра, но мы, конечно, попытаемся застать её врасплох.

— Боже, но если это правда, — вслух рассуждала Катержина и повернулась к книжному шкафу; Ярмила при этом ловко юркнула обратно за окно, — насчёт её похождений туда, я имею в виду, то это просто ужасно! Глупая, бестолковая девчонка, которая ничего не умеет и занимается ерундой! — Катержина аж вспыхнула от негодования. — Скажи, папа, разве матушка должна была так страдать из-за неё, такой дурёхи?.. — всё это Катержина воскликнула в сердцах и тут же расплакалась. За окном послышался шорох, а затем Ян разглядел убегающую Ярмилу. Ни отец, ни её сестра этого не увидели.

— Ну зачем ты так, Ката? — ласково спросил мужчина и притянул её, уже вовсю рыдавшую, к себе в объятия. — Не будь жестока к сестрице! Всё-таки вы — родная кровь…

Он шептал что-то ещё успокаивающее ей на ухо, но сцена потихоньку расплывалась и расслаивалась на глазах. Яну вдруг стала совершенно понятна драма этой несчастной семьи. Может, и не настолько Катержина презирала свою сестру, но ничего не могла поделать со своими природными, жестокими чувствами и грубым характером. Может, и сама Ярмила не хотела ненавидеть старшую из-за того, что она вечно говорила о её недостатках и никогда — о достоинствах, но холодность сестры, как непробиваемая стена, собственная глупость и наивность, да ещё и знакомство с какой-то мутной ведьмой, наверняка промывшей девочке мозги, убили в ней любую надежду… Ян уже подозревал, чем всё могло закончиться.

Дальше, как на киноплёнке, пронеслись отрывочные сцены: сёстры с каждым разговором всё больше отдалялись, Катержина перестала следить за Ярмилой, а Ярмила углубилась в оккультные темы вместе со старухой-ведьмой, и всё крепла в ней ненависть к старшей. А ведьма, вероятно, с желанием эту ненависть разогревала.

Потом они увидели похороны их отца, посвящение Катержины в княжны — Ярмила при этом прожигала её уничтожающим взглядом — и поездку Катержины вместе со свитой в Прагу по земельным делам её княжества.

Там-то и случилась вся трагедия, которую, оказывается, всё это время тщательно готовила Ярмила.

Сначала они с Томашем увидели обычную средневековую кухню при каком-то дворце: большую, с массивными столами и полную копошащихся и готовящих яства людей. В углу стояли бочки с вином. Среди гомона и суеты никто не заметил серую фигурку Ярмилы, проскочившую к углу. Да и сам Ян бы её не узнал: так хорошо она нарядилась в простую служанку. Ей хватило двух секунд, чтобы приподнять крышку бочонка и влить туда какое-то снадобье. Яд? Жестоко, но действенно. Ярмила же опасливо огляделась и, как мышка, шустро покинула кухню.

Затем появилась новая сцена: пир. Отравленное вино текло рекой, лоснились жирные бока жареных поросят, а запечённые птицы поражали своей подачей: были украшены овощами, цветами и фруктами. За окном виднелись очертания знакомой площади и мостовой башенки на ней. Это значило: развязка близко. Жалость кольнула Яна в сердце — он всегда ненавидел это чувство, предвестник слабости и горя.

Катержина не чуралась вина и с радостью прикладывалась к кубку, но, конечно, с присущей ей умеренностью. Ярмила тоже сидела за столом, но лишь делала вид, что пила вино, и выглядела мрачной и подавленной. Когда же пир подошёл к концу, настроение её заметно улучшилось.

Вдруг гости начали падать — при этом были в полном сознании: глаза открыты, но тела будто атрофированы. Видимо, Ярмила заранее подкупила местную стражу — те наблюдали за происходящим равнодушно и только ждали сигнала. Когда попадали последние люди, Ярмила поднялась из-за стола и подошла к парализованной сестре. Поставила ногу ей на лицо и развернула к себе, чтобы видеть её глаза. Улыбалась при этом так злобно и безумно, что Ян засомневался в твёрдости её разума.

— Вот ты и оказалась подо мной, сестрица! — насмешливо бросила она и сильнее надавила ботинком на щёку княжны; судя по её отчаянному взгляду, боль она прекрасно чувствовала. — Боже, как я долго этого ждала! Вы с отцом никогда не верили в меня, но после твоей смерти я стану новой княжной — неожиданный поворот, правда, сестричка? — Ярмила нагнулась ближе и хмыкнула. — Что, нечего сказать? Ах да, ведь некому будет рассказать об успехах юной Катержины в недавних переговорах! Ведь и вся твоя свита погибнет. Но не переживай: твои успехи станут моими и будут оглашены на весь свет.

Что-то здесь не сходилось, подумал Ян. Откуда вдруг Ярмила возжелала власти? Конечно, по увиденным отрывкам он не мог ручаться за то, что изучил эту девочку досконально, но ему вовсе не показалось, что она из тех, кто стремится наверх всеми кровавыми и нечестными способами. Да, у них с сестрой были непростые отношения, далёкие от тепла и любви, но… Ярмила бы скорее выбрала беззаботную жизнь вдали от сестрицы с её законами и придирками и давно бы сбежала, что подходило ей гораздо больше этого жуткого восхождения на трон…

И тут Ян вспомнил про ведьму. Внимательно посмотрел на Ярмилу — с огненными глазами, безумной улыбкой и нездоровым румянцем — и невольно содрогнулся при мысли: а что, если всё это затея старой ведьмы? Уж ей-то понятно, почему хотелось отомстить княжеской свите за все набеги и обвинения. Но зачем же так подло, через юную неопытную душу?..

Стражники завернули тела в мешки и начали вытаскивать из комнаты. Ян разглядел, куда они их несли: в башню. Там, в темноте и одиночестве, Ярмила, видимо, и оставит их умирать…

Но не тут-то было. Следующая сцена — они уже в башне. Стражники разложили тела княжеской свиты и самой Катержины на полу той залы, где сейчас в реальности стояли они с Томашем. Ярмила вошла внутрь и щёлкнула пальцами. Вмиг вокруг послышалось дребезжащее карканье воронов. Но карканье не простое, а озлобленное, мерзкое, желавшее впиться в глотку своим криком. Ян очнулся только тогда, когда комнату наполнило чёрное вороновое облако. В воздух взметнулись перья. Птицы, с красными глазами, острыми блестящими клювами, налетели на бедных обездвиженных людей и вонзились в их плоти. Ярмила стояла рядом и хохотала — безумно, громко. Ветер вокруг неё полыхал, разнося фиолетовое пламя. А вороны всё прилетали и прилетали…

Ян не мог смотреть на лица страдающих людей: их заживо пожирали птицы, расклёвывали их кожу, органы, раздирали внутренности. А они даже не могли кричать — только стеклянные глаза, полные слёз, смотрели куда-то наверх, в надежде избавиться от страданий как можно скорее. В горле клубком каталась горькая тошнота. Они увидели почти весь процесс. Вороны обглодали тела до косточек и даже от скелетов, что смогли, откололи и унесли с собой. Страшная, жуткая смерть! От такой заклятого врага захочешь спасти, не то что родную сестру, даже если и ненавидишь её…

Вдруг, среди кровавого месива и застывшей тишины, которую разбавляло только тяжёлое сопение уставшей Ярмилы, раздался ясный и холодный голос Катержины. Он напугал всех.

— Что же ты наделала, сестра! — эхом отозвалось от стрельчатых потолков и каменных ниш. — Ты погубила не только нас, но и себя. Ты скормила наши тела заколдованным воронам и прокляла наши души, так что теперь мы нигде и никогда не найдём покой, покуда будем возвращаться в эту башню. А мы будем возвращаться сюда — снова и снова, как ты и завещала, и мстить несчастным людям. О, Ярмила, зачем?.. Зачем ты так измучила нас? За что? — лицо Ярмилы при этом исказилось до бледного и исхудалого, она вцепились руками себе в волосы и попыталась их вырвать. — Ты продала свою душу этой ведьме взамен на все колдовские зелья и чары, которые нас погубили. Она просто обманула тебя! Надурила бедную девочку, втолкнула ей свою ненависть в душу, распалила до пожара её маленькую злость на сестру… Теперь же тебе никогда не видать счастья! Человек может жить бедно, бестолково, без любви к чтению или к сестре, — Катержина гулко и холодно усмехнулась, — но не может жить без души.

После этого от растерзанных тел поднялась чёрная волна перьев, обратилась в воронов, и с гулким карканьем они пронеслись мимо Ярмилы, исцарапав ей на лету лицо. На этом сцена обрывалась.

Перед глазами мелькнули смутные обрывки: Ярмила вернулась в родные земли, но там на неё смотрели отчуждённо, враждебно, не верили её рассказам, да она и сама не особо старалась подать их искусно и правильно. В конце концов, один из бывших советников её отца заподозрил неладное и съездил в Прагу. Там он щедро подкупил одного из тех стражников, что таскал тела свиты в башню, и он ему всё выдал — даже слова Катержины успел захватить, потому что уходил самым последним. Советник вернулся, и начался короткий, жестокий суд над Ярмилой. Обвинения были серьёзнейшие: убийство княжны и связь с колдуньей. Но, казалось, даже казнь четвертованием не так измучила её, как слова сестры-призрака. Думалось, именно они уничтожили её ещё там, в башне — будто маленькое проклятие от самой Катержины… Колдунью же, кстати, нашли быстро и традиционно сожгли на костре — в назидание всем глупым женщинам, желавшим окунуться в мир магии.

На этом история заканчивалась. Картинки вокруг рассеялись в тумане, и вот Томаш и Ян снова оказались в зале — в окружении бледнолицей свиты и перед их княжной. Теперь на этих людей они с Томашем глядели совсем иначе: пережить такую мучительную смерть — невыносимо! Лёд до сих пор грыз сердце, когда они вспоминали её…

Катержина выглядела задумчивой и ещё долго молчала — видно, что прошлое тоже увлекло её и непременно задело.

Первым нарушил молчание Томаш:

— Значит, из-за проклятия сестры вы возвращаетесь сюда, в башню, а уже здесь не можете себя сдержать и убиваете людей?

— Не убиваем… — глухо ответила Катержина, и в её лице Ян разглядел боль и жалость. — Мы делаем их подобными себе.

— То есть призраками…

Катержина промолчала — даже показалось, что виновато потупила взгляд, но тут же поспешила объясниться и махнула рукой в сторону правой группки людей:

— Вон они — раньше были людьми! Теперь ничего не помнят… и той боли не помнят… — княжна склонила голову набок и вздохнула. — Они свободны и больше не привязаны к хрупкой человеческой оболочке. И мы ничего не можем поделать с этим, ничего! — вдруг воскликнула она, сжала кулаки на подлокотниках и с лихорадочной болью посмотрела на них. — Мы замкнуты в этом круге, в этом вечном, проклятом Ярмилой цикле! Мы не осознаём, что делаем и для чего! Просыпаемся только, когда готов новый из нас… И никто, никто не может встать у нас на пути! Закройте окна и двери, даже на самые крепкие щеколды — и мы найдём вас снаружи, где бы вы ни были, притащим сюда и заставим открыть! А потом выклюем глаза и сделаем нашим! — Катержина не сдерживалась — уже кричала, вены на её висках вздулись, а по шее стекал пот. Даже в глазах сверкнуло колдовское, злое пламя — что в глазах у тех воронов, которые её сожрали. — И вы... даже вы не сумеете нас освободить! Пусть вы и сами уже не люди, но мы будем кружить по Праге и искать вас, а когда найдём… Пеняйте на себя сами.

Она произнесла это уже спокойнее, так чётко и холодно, что Яну захотелось сбежать отсюда навсегда и больше никогда с ней не связываться.

— Княжна Катержина, мы вовсе не хотели вас разозлить. А уж тем более — спасать…

— Уходите! — расстроенно воскликнула женщина, перебив Томаша, скрестила руки на груди и отвернулась. — Не хочу вас больше видеть. Я удовлетворила не ваш интерес, а свою ностальгию — нечасто ко мне заходят гости, способные попросить о моей истории… — она помолчала и взглянула на них уже холодно: — Вы всё ещё тут? Вам нужно особое приглашение?

Ян дёрнул Томаша за рукав и повёл в сторону выхода — да, они уже и правда не люди, но боль чувствуют, и если вороны захотят повторить обряд многовековой давности… Бр! Яна ещё потряхивало от увиденного. Между тем они резво сбежали по лестнице и без труда распахнули дверь. Видимо, вороны специально отодвигали щеколды на ночь, надеясь привлечь открытой дверью поздних бродяг…

Свежий ветер немного остудил их разгорячённые и утомлённые головы. Они задыхались, как будто пробежали половину Праги, и теперь с вопросом поглядывали друг на друга.

— Ну, что думаешь? — хрипло спросил Ян. Томаш покачал головой.

— Надо подумать. Идём домой — сегодня мы всё равно не сумеем ничего сделать…