Глава 6. Львиный двор (2/2)

— Сейчас три дня, — он закатал рукав и показал на часы. — Как думаешь, когда львы придут в залу и зажгут свечи?

— Даже не знаю, Ян. Может, через два или три часа… — Томаш вздохнул и покачал головой. Потом отвернул крышку термоса, но не отпил кофе, а только задумчиво склонился над ним. — Знаешь, а я ведь в тот момент сильно испугался, — уязвимый зеленоватый взгляд скользнул по Яну и вновь скрылся. — Подумал, как же несвоевременно мы попались ко львам! Обладали бы они простой человеческой силой, может, я был бы спокоен, но ведь говорят, их заколдовали… Это меня и напугало сильнее всего. Я решил уже, что подвёл нас всех!

Ян почувствовал, как волна горькой, печальной нежности нависла над его сердцем, чтобы захлестнуть сильно и навсегда.

— Ты и так берёшь на себя слишком много, Томаш, — Ян даже пододвинулся к нему и легонько тронул за локоть. — Не думай ещё и об этом. Неизвестно, сколько опасностей ждёт нас впереди. Ни ты, ни я полностью не будем к ним готовы. Ты… и без того слишком добр ко мне. Если бы эта затея с книгой и выполнением её заданий не принесли тебе пользы, я бы просил тебя отказаться от помощи мне… Столько раз ты меня спасал и вытаскивал из беды, а я даже толком поблагодарить тебя не смог! И нет, даже не говори про то, что я вытащил тебя из церкви… — Ян впервые за их знакомство заговорил о том, что правда волновало его. Томаш слушал его, обескураженный, удивлённый и с растерянной улыбкой на губах. — В общем, что я хотел этим сказать, и сам не знаю, — пробормотал Ян и даже отодвинулся от него — от прежнего запала не осталось и следа, теперь он сконфузился и застыдился. — Просто знай, что я благодарен тебе уже за то, что ты не бросил меня, и никогда не сумею отплатить чем-то подобным…

Ян и по жизни страдал косноязычием, когда дело касалось его чувств, а уж сейчас и подавно все косяки речи всплыли наружу. Но Томаш ласково усмехнулся и дотронулся до его макушки — так нежно и спокойно, будто это касание предназначалось только Яну, было создано только для Яна и никогда никому другому не принадлежало…

— Знаешь, я ведь не слепой, вижу твои чувства и знаю, что ты хочешь сказать. Мне просто искренне хочется тебе помочь. Я ведь знаю, каково это — остаться в полном одиночестве и безумии… для тебя всё происходящее вокруг — как раз оно. Не хочу, чтобы кто-то снова это почувствовал… — голос Томаша всегда опасно соскальзывал в глухой сумеречный шёпот, как только он вплотную подбирался к своему прошлому. Но всегда от него ловко уворачивался: — К тому же, я нисколько не соврал, когда говорил тебе, что ты — хороший человек… Уж прости за такую откровенность, но, когда ты репетировал в церкви, я всё-таки частенько любил наблюдать за тобой — только во время исполнения музыки, не больше! И… не знаю, от чего это — то ли от жизни взаперти, то ли от того, каким неземным и загадочным ты казался во время игры — я как-то привязался к тебе и даже научился определять твоё настроение по тому, как ты переворачивал ноты… Надеюсь, что ты не решил, будто я — какой-то подозрительный монах! — Томаш грустно усмехнулся и сделал глоток кофе. — Просто… наверное, это странно — проникнуться человеком через музыку? А может быть, даже банально…

Ян не знал, что ответить на его откровение. Не зря во время репетиций у него порой возникало чувство, будто он в церкви не один. Но теперь он думал: было ли оно тревожным? Вовсе нет, если вдуматься. Он как будто начинал играть вдохновеннее, для кого-то. Кого-то важного и вдумчивого. Они с Томашем, из разных миров, из разных веков, познакомились друг с другом ещё задолго до встречи. Они словно всегда друг друга знали. Так вот откуда щемящее чувство, что такого, как Томаш, не хватало в его жизни? Так вот откуда тоска, разлившаяся по всем годам Яна, тоска по несуществующему, по упущенному?.. Был ли это Томаш, который никогда не должен был появиться в его судьбе, или просто обострённое, воспалившееся одиночество? Было ли это правильным, что теперь они вместе, на одной волне несчастья, или всего лишь временным всплеском первого восхищения?

Ян впервые задавал себе такие сложные вопросы. Но ещё лучше — был рад не знать на них ответа и, желательно, не найти никогда.

Они немного помолчали, допили кофе. Ян не хотел рушить флёр откровения Томаша своими закостенелыми грубыми словами и решил промолчать. К тому же, всё и так было понятно. Когда дело дошло до горячего, сытного гуляша, который они попросили на кухне своего отеля и им без проблем его отлили в термос, разговоры вновь оживили их тусклое ожидание. Томаш поделился наблюдениями от главной залы Львиного двора: он разглядел даже Роландовы рожки, спрятанные прямо под троном, но не захотел красть их прямо тогда — ведь первые этажи, судя по звукам и топоту, полнились львами, и они могли их заметить. Ян же рассказал, что в мире людей это здание казалось маленьким и несуразным: просто ресторанчик из двух зданий, веранда да нижний этаж, где под стрельчатыми потолками собирались любители пива. А тут такая роскошь!.. Даже странно, как это всё умещалось за стенами таких небольших построек.

За лёгкими беспечными разговорами незаметно пролетели полтора часа. Они кое-как опомнились и решили выйти и проверить, что там происходило в Львином двору. Как только они вылезли из шкафа, то сразу же насторожились: снаружи, по коридору, слышались чьи-то тяжёлые шаги и приглушённые голоса. Пришлось подождать, пока они стихнут. Томаш посмотрел в щель между досками, затем приоткрыл дверь и жестом показал Яну, что можно идти, но очень тихо и осторожно. Голоса теперь раздавались вдалеке, в начале коридора.

Прежде чем повернуть на галерею, они высунулись и осмотрелись. Никого, но внизу слышалась возня, разговоры и даже глухой рык. Ян всегда пугался, когда львы подавали голос — началось всё с похода в цирк в детстве, когда мать взяла дорогущие билеты на первый ряд. И хотя арена была огорожена защитной сеткой и лев сидел на тумбе спиной к зрителям, его громогласный рык напугал маленького Яна до смерти — таким уж утробным и ужасным он показался! А теперь Ян хоть и вырос, всё равно ощущал себя до дрожи неуютно, когда слышал львов или тигров.

Томаш как-то заметил в этой суете его дрожащие руки и мягко взял за плечо.

— Стой пока здесь, я подойду к перилам и гляну, что там внизу! — доверительно прошептал он и улыбнулся. Ян не стал спорить и лишь проводил взглядом, как он, согнувшись, подбежал к перилам и вгляделся сквозь них на главную залу. Ян тем временем рассмотрел подсвечники рядом с колоннами и обрадовался, когда понял: их зажгли и совсем недавно, судя по размеру свеч! Томаш вернулся и доложил: в главной зале сейчас столько львов, тигров и полулюдей, что даже трудно сосчитать.

— Будем надеяться, что снадобье Бригитты нам и правда поможет, — с лёгким сомнением поделился он, а потом они вдвоём вернулись обратно в кладовку — сидеть в коридоре было слишком опасно.

Ян и до того обладал изумительным слухом, но теперь он обострился, наверное, до кошачьего, пока они с Томашем сидели в тёмной комнатке с хлипкой дверью, рассматривали сквозь её щели коридор и прислушивались к любым звукам. Он научился разбирать даже отдельные слова, смех, раздражение и мелкие ссоры! Но вот о чём говорили эти странные жители Львиного двора, он бы так никогда и не смог рассказать: уж слишком расплывался смысл за собственными страхом, надеждой и желаниями.

Томаш подбадривал его и говорил, что скоро аромат от свечей распространится по всей зале. Гореть они должны хорошо и быстро. «А там уж — главное поспешить, — шептал он где-то над ухом, когда они выглядывали из-за двери. — Хватаем рожки — и бежим!» Ян завалил его вопросами: а что если снадобье не подействует или подействует, но не на всех? Или же вообще кто-нибудь из львов не придёт вниз?.. Томаш на всё находил разумные ответы, но они успокаивали Яна лишь на минуту.

Наконец, голоса начали стихать и слабеть. Музыка ещё играла — видимо, на магнитофоне, но вскоре запись кончилась и Львиный двор окутала непривычная тишина. Они с Томашем не торопились выходить, но по коридору шагали уже спешно. В галерее пригнулись и до перил ступали так, будто на уроке физкультуры в школе. Ян впервые увидел местных жителей и на секунду даже затаил дыхание.

В главной зале на всех кушетках, диванах, пуфиках и креслах развалились огромные львы, тигры, пантеры, а ещё люди с головами этих животных. Выглядело сюрреалистично, будто Ян попал в сюжет какой-то безумной картины свихнувшегося художника-авангардиста. Пока он с трепетом и даже страхом разглядывал заснувших хищников, Томаш решительно произнёс:

— Я сойду вниз и заберу рожки. А ты оставайся тут и наблюдай. Если вдруг кто-то выйдет или что-то случится — дай мне знать.

Ян даже не успел возразить, а Томаш уже юрко рванул к лестнице. Не то чтобы он горел желанием спуститься вниз и переступать через спящих, мелко рычащих во сне хищников, которых, как вспомнилось, он всё-таки боялся… Однако показалось несправедливым, что всю опасную работу делал один Томаш! В конце концов, кто из них больше желал вернуть утраченную жизнь?..

Ян убрал на потом все лишние мысли и сосредоточился на задании, которое получил от Томаша: внимательно оглядывал коридоры, в том числе на противоположной стороне, и ещё пристальней вглядывался во львов внизу. Каждое подёргивание или чей-то сонный свист он воспринимал как опасность и покрывался гусиной кожей, пока не осознавал: всё нормально, они спят беспробудным сном. Наконец, внизу показался Томаш и аккуратно, боковыми галереями, направился к трону. Там заснул предводитель Львиного двора — человек крупного телосложения с львиной головой и роскошной гривой.

Ян бы побоялся подходить к нему, а вот Томаш должен был обойти его трон и взять рожки. Сердце тревожно сжималось, пока напарник возился позади главаря и искал рожки. Ян так напрягся, что неосознанно прикусил губу и стиснул челюсти до болезненного скрежета зубов. Но вот в руках Томаша показались сероватые Роландовы рожки из слоновой кости, а он сам уже бежал к лестнице. Львы продолжали спать, будто ничего важного не происходило. Ян даже не верил. Когда Томаш подбежал к нему и показал красивые рожки, расписанные узорами и письменами, они даже быстро обнялись от радости и тут же рванули в коридор. Бежали, как угорелые, ничего не видя перед собой. Очнулись только в Бальной Зале, когда Томаш решил на всякий случай запереть дверь обратно, а для этого ему нужно было согнуть проволоку ещё раз.

Кровь стучала в висках от долгого бега, руки подрагивали от осознания успеха. Ведь они справились? Ян глубоко внутри ликовал. Пока они бежали, он, оказывается, успевал рассыпаться в благодарностях Томашу, а тот лишь смущённо тянул его за руку дальше, одёргивал, как размечтавшегося ребёнка, и просил говорить потише. Как же резко затхлый тёмный коридор превратился в лучезарный выход победителей! Тут-то Ян немного и понял тех влюблённых, бежавших по нему в Львиный двор, чтобы уединиться; сравнение пошлое, но он ощутил себя таким же лёгким и свободным, как какой-нибудь юнец, впервые дорвавшийся до девушки.

Но, пожалуй, говорить об этом Томашу не надо, предусмотрительно решил Ян.

Пока напарник возился с замком — теперь-то они особо не спешили, да и львы проснутся нескоро, а уж пропажу обнаружат точно не сразу, Ян вновь вернулся к вырезанному окошку между холлом и танцевальной залой. Пары, как и в тот раз, медленно кружились в вальсе. Оркестр вновь вернулся на своё законное место, а той гениальной пианистки Ян так и не нашёл в толпе. Хотя лица мелькали так быстро и ослепляюще, что он бы не узнал её, посмотри она на него в упор.

На сей раз Томаш разделался с замком быстрее и, к неудовольствию Яна, скорее потащил его к выходу. Они уже не пригибались рядом с окном — то ли так осмелели, то ли наконец поняли, что тени прошлого никак их не тронут. Но перед тем, как покинуть холл, Ян задержался у окна. По какой причине, никогда так и не ответил бы. Будто Судьба или кто-то другой, с очень коварной фантазией, остановил его своей величественной рукой и повернул голову вправо.

Среди всей пёстрой толпы, где не различишь отдельных лиц, костюмов и платьев, где как будто порхает один яркий разноцветный феникс, Ян выцепил одно лицо — недалеко, где-то в середине залы. Как по мановению волшебной палочки, толпа именно в этом месте разошлась в стороны. Ян вздрогнул и застыл на месте. Томаш. Это был Томаш. Совсем ещё юный, ему, может быть, едва исполнилось шестнадцать лет. Но точно он: те же внимательные зелёные глаза, ещё по-детски румяные и округлые щёки, тонкие миловидные черты лица, в которые только-только закрадывались роскошная загадочность и взрослая харизма. Лишь волосы непривычно коротко подстрижены и зачёсаны на прямой пробор.

Они посмотрели друг на друга с одинаковым выражением изумления. Жалкие короткие секунды, но Ян был уверен: юный Томаш видел именно его. Как и почему — не знал никто. Они бы продлили это сумасшествие ещё на минуты, но взрослый Томаш раздражённо и даже как-то по-злому окликнул его, а не дождавшись, схватил за руку и потащил наружу.

— Ну что ты там застыл, а? Нам, между прочим, ещё тащить рожки в сокровищницу и передавать смотрителю, чтобы он их хорошенько спрятал! — причитал Томаш, пока закрывал дверь Бальной залы и увлекал его дальше, в сады вокруг. Ян был так ошеломлён увиденным, что не сразу очнулся: перед глазами всё ещё стоял образ юного Томаша. И казалось бы, что в этом такого? Сам Томаш недавно говорил, что ходил сюда танцевать. А это значило, что он сам — часть истории, которую хранила мистическая Бальная зала. Но вот то, как юный Томаш, тень из прошлого, посмотрел на него… Совсем необъяснимо! Или это просто случайность и в окошке в этот момент стоял какой-нибудь его знакомый? Но Томаш глядел на него так… изумлённо, ошарашенно и беспокойно, словно увидел не меньше, чем приведение. «Впрочем, — думал про себя Ян, — я ведь и есть теперь приведение».

Но самоирония не убавила у него вопросов.

Когда они далеко отошли от Бальной залы и уже поднимались к мосту, Ян спросил притихшего Томаша:

— Знаешь, мне показалось… я видел тебя там, среди танцующих. И… Ты помнишь что-нибудь об этом?

Томаш не изменился в лице — сумерки, уже охотно сгустившиеся над Прагой, пока они ковырялись в её подземельях, ловко прятали все мелкие искорки его эмоций. А только по ним Ян и определял степень болезненности вопроса, который неизменно затрагивал его прошлое.

— Мало что помню. Я ведь говорил, что часто ходил туда танцевать… Конечно же, Бальная зала сохранила и меня, ведь я — такое же прошлое, как и остальные! — бесцветно и небрежно ответил Томаш, как будто они говорили о глупостях. Но Ян хорошо научился распознавать, когда голос напарника дрожал фальшивым равнодушием. Правда, не знал — стоило ли лезть в душу сейчас?..

— Мне кажется… другой ты, ещё совсем юный, смотрел прямо на меня… — неуверенно прошептал Ян — хотел осторожно прощупать настроение Томаша. И тут же отказался от этой затеи:

— Глупости! — раздражённо фыркнул напарник и отмахнулся. — Не могло такого быть!

Он закрылся, съёжился, захлопнулся, как красивая раковина, и оставшуюся дорогу до сокровищницы угрюмо молчал.

На том разговор и закончили. Ян понял, что ещё слишком рано. Оно и ясно: они знали друг друга всего несколько дней. Кому захочется делиться своим настолько проникновенным прошлым? А может быть, Томаш вообще желал, чтобы его прошлое принадлежало только ему… И имел на то право! Ян ему никто — так, легкомысленный музыкантишка, растрогавший его своей игрой на органе. А кого бы не растрогала такая мощная музыка?

Ян всё понимал, и, тем не менее, его это немного ранило. Томаш как будто расчертил свою душу на рваные куски и пускал его только по ограниченному маршруту. Он как будто хотел сказать: «Да, сейчас мы с тобой в одной лодке, причём хлипкой и тонущей, но близкими друзьями нам не стать никогда. Да, мы с тобой немного пооткровенничали, но ведь надо чем-то занимать наше свободное время? Да, я сказал, что ты хороший человек, ну а что должен был сказать ещё?.. Всё равно ты из тех хаотичных творческих, а им доверять нельзя. Так что будь любезен, знай своё место, и в моё прошлое нос не суй».

И где он здесь был не прав? Ян бы и сам себе не доверял. Просто в очередной раз ошибся, сгоряча решил, что Томаш — его спаситель, причём во всём. А виновато тут было опять одиночество — на этот раз оно захлестнуло уж слишком горячо.

Смотритель ждал их в сокровищнице и, как и положено неупокоенным душам, когда они предчувствуют свой желанный конец, расплывался в благосклонной тёплой улыбке. Воздух вокруг него уже поблёскивал огоньками иного мира, куда так стремился Томаш и ему подобные. Они осторожно передали смотрителю рожки, и тот отлучился в свою комнатку, где, видимо, хорошенько их спрятал. После вернулся и проникновенно их отблагодарил. Из широкого рукава его одеяния выскользнуло зеркальце в узорной рамке и с бронзовой ручкой — старинное и со слегка поблёкшим стеклом.

— Возьмите это! Только так я смогу выразить вам свои почтение и признательность. Это зеркало не простое — оно способно показывать реальность, когда вокруг иллюзия, и иллюзию, когда вокруг реальность. Может быть, вам пригодится! — Ян вовремя подхватил зеркальце, а смотритель растаял в зеленовато-голубом световом вихре. Они снова остались в блаженной, спокойной тишине — одни среди благородного блеска древних сокровищ. К груди прилило терпкое тепло — как после стаканчика ликёра, только сейчас не было так обжигающе спёрто или удушливо.

— Вот и закончилась наша первая миссия! — ободряюще заметил Томаш, как только они покинули Пражский Град. К тому времени разговор о Бальной зале быстро забылся — новые впечатления вытеснили его. — Мы сделали всего лишь первый, но очень важный шаг. Осталось всего-то четыре!..

Томаш вновь вернулся к образу себя обычного — или того, кем хотел казаться перед Яном. А Ян был рад сыграть самого себя:

— Осталось очень много, Томаш! Мы только в самом начале… — и они понимающе улыбнулись друг другу.

Покидать Пражский Град, его холмы — всегда нелегко. Вечерняя Прага — синяя, мглистая, располосованная огненными фонарями — лежала внизу каким-то мистическим древним зверем. Хвост у Смотровой башни, голова с рожками — Тынский храм, зелёные купола церквей — опасные шипы, извилистые улочки — бороздки на коже, а сверкающий огнями Петршинский холм — жилище, куда зверь полз на ночлег. Ян повидал многое за последние дни, поэтому даже не удивился бы, будь оно и правда так. Томаш предложил вернуться в отель и посмотреть, не появилось ли что-нибудь новое в книге, а потом поужинать. Сил идти куда-то ещё у них не было. Только сейчас Ян обнаружил, как дрожали его ноги — от перенапряжения.

Книга, как они и ожидали, встретила их новым свежеотпечатанным текстом:

«Поздравляю! Вы успешно справились с первой задачей и вернули рожки на место. Через три-четыре дня можете наведаться в Львиный двор — заходить можно будет уже с главного входа — и гляньте, что изменилось… Теперь же предлагаю вам отдохнуть и набраться сил: впереди вас ждёт сложное задание. Оно появится на страницах через пару недель, так что не ищите его раньше времени и не волнуйтесь, будто о вас забыли».

Две недели — это много, особенно если вы платите недешёвую аренду гостиничного номера рядом с Пражским Градом. Ян решил, что завтра обсудит с Томашем свою идею насчёт их следующего жилья, раз затея с книгой и заданиями затягивалась на месяцы.

Сегодня они слишком устали и вымотались… После ужина хотелось только одного: спать. Впервые за долгое время Ян ложился так рано — почти в восемь часов. Томаш лёг чуть позже.