Extra. Всё по Фрейду или инцест — дело семейное (2/2)

Я прикасаюсь к одному из глазных яблок.

Влажно. Прохладно. Дёргано. Реснички «шух-шух» и «хлёсть-хлёсть» по подушечке пальца, и ощущается влага. Горячая.

Я облизываю палец. Солёная.

Трогаю каждый глаз на лепестках. Они дружно моргают и заливаются слезами.

Вновь ощущаю, как твердею внизу.

Эти зелёные глаза плачут. Белки — с красными прожилками, а зрачки зияют чёрными дырами в радужке.

Я беру один глаз в пригоршню и пристально рассматриваю. Внезапно тёплая ладонь Тома ласково ложится на мою.

Уголки губ растянуты в улыбке, непослушный локон вьётся на лбу, рука сжимает мою вместе с глазным яблоком внутри.

«Пляк», — студенистая жидкость течёт из наших сомкнутых ладоней, Том безумно улыбается и собирает липкую влагу.

Испачканный палец давит мне на нижнюю губу.

— Открой рот.

Я подчиняюсь, и палец оказывается у меня во рту, проникая дальше в глотку.

— Оближи.

Я обхватываю губами палец и слизываю безвкусную влагу. М-м-м, будоражит и волнует гораздо больше, когда палец испачкан содержимым стекловидного тела.

— Тебе больше не больно, сынок? — ехидно ухмыляется Том.

— Нет.

— Нет, папа.

— Нет, папа, — зеркалю улыбку и повторяю я.

Наши губы сливаются в поцелуе, руки Тома гладят мою кожу, задевая проросшие лепестки, и у меня стоит так, как не стояло никогда.

— Какой ты твёрдый, — говорит Том, охаживая мой член рукой. — Помочь тебе?

— Да, папа, — я делаю невинное лицо и хлопаю ресницами, но внутри все горит.

— Используй их, — он кивает на глаза в лепестках, — вместо смазки и растяни себя. А я посмотрю.

Что ж, мне не сложно. Это даже скучно. Но необычная смазка разбавляет скуку. Я трогаю ближайший ко мне глаз, он моргает, ловлю его в ладонь и сжимаю. Один, другой, третий. Жидкость течёт по рукам.

Я вставляю мокрый палец в задний проход, затем второй, растягивая отверстие, и не свожу глаз с Тома.

Он возбуждён, я вижу это. Его рука скользит в штаны, обхватывая и сжимая член. Том дрочит, глядя, как я подготавливаюсь, чтобы принять его.

Добавляю «смазки» и уже почти достигаю цели.

— Послушный мальчик, — говорит Том.

Он входит в меня одним резким толчком, засаживая до самого корня.

— Мгм-х, — вырывается у меня против воли.

У Тома на шее и висках выступают вены от напряжения, ноздри раздуваются от усилий, он с хриплым рычанием выдыхает воздух, вбиваясь в меня.

— Такой узкий. Надо почаще трахать тебя.

Том собирает в пригоршню глаза, давя их и изливая жидкость на меня. Она течёт по цветам и островкам загорелого тела, покрывая каждый сантиметр.

Том слизывает её, выходя из меня. Давит и льёт ещё больше. Жидкость наполняет меня снаружи и внутри, струится по бёдрам.

— Твоя задница сводит с ума, — говорит он, со сладострастием выпивая жидкость из раскрытого отверстия. — Вылизывал бы вновь и вновь.

Он размазывает руками всё по моему телу, приглаживая цветы, снова входит в меня, неистово трахая.

Я почти кричу и изливаюсь обильно в изнеможении себе на живот.

Том тоже кончает, вливая и вливая сперму, вколачиваясь в моё трепещущее тело, сжимая мою талию до красноты.

— Мерлин, — задыхаюсь от бури смешанных чувств, охвативших меня. Мы что, кончили за пару минут?

Том выходит и жадным взглядом любуется видом стекающего потока семени и глазной жидкости из моего раскрытого ануса.

Он размазывает рукой этот коктейль по моей поджатой мошонке, по обмякающему члену и животу. Целует покрытую испариной кожу, рвёт губами цветы.

Те увядают и превращаются в маленькие сморщенные засохшие черепушки. Удивительный цветок этот Антирринум<span class="footnote" id="fn_38339377_1"></span>.

Том вжимается в моё тело, упиваясь влагой рта, и скользит губами по уставшему лицу.

— Могу безнаказанно делать все, что захочу, не спрашивая, — говорит Том.

— Конечно, — отвечаю я, украдкой улыбаясь.

Нет, дорогой папочка, как бы ни сводил меня с ума причудливыми образами и видениями, я могу ими управлять. Я не так плох в ментальных науках, как ты думаешь. Слишком многого я достиг за эти годы, пока искал способ тебя воскресить.

Мы будем играть по моим правилам. И в итоге посмотрим, кто кого.

Сигарета медленно дотлевает в подрагивающих пальцах, из остатков бумаги выплывает сизый дым, жаждущий опорочить и без того порочное тело, вкусить сок греха. На лепестках увядших цветков я вижу до сих пор пыльцу. Стряхиваю её, как стряхивал целомудрие с Гарри. В следующий раз желаю насадиться на шипы порочных чёрных роз или насадить его.

Я ещё не решил.

Солнце за окном поднимается всё выше, пожирает, придавливает, отягощает, достигнув вскоре апогея своего злодеяния.

Ненавижу солнце. Мне откликаются тьма и безнадёжность тлена. И в этом я похож на отца. Луна дарит нам лишь мёртвый свет. Свет, в котором укроются все наши грехи.

Мы оба мертвы. Только один физически, другой внутренне.

Я мёртв. Безумие всегда влекло меня, как мотылька на свет. Безумие — редкий и ценный дар, и лишь безумец может перехитрить и жизнь, и смерть.

Том — моя любовь. Обернётся тёмной ночью в кожу злого змея и искусит себя сама.

Я подвержен твоей тьме, поглощён твоей наготой, но в этой тьме есть маленький проблеск света. Это Гарри.

И я совсем не хочу лишаться этого проблеска. Среди калейдоскопа наших судеб, я уверен, отыщу себя настоящего, не рассыпавшись на части, как пепел с моей догорающей сигареты.