7. Седьмой (2/2)

И слава Богу больше ничего я от него не услышал. Тот просто развернулся, спустился с крыльца и пошел по тропинке налево, в сторону уже широкой перпендикулярной ей дороги, которая вела куда-то вдаль — за корпус, находившийся напротив нашего.

Я решил, что надо идти туда же, куда и Пухляк, да и вдалеке виднелись парни, и даже девушки, видимо, с другого отделения. Наверное, Пухляк тоже сегодня впервые выходил гулять, но по его уверенным шагам можно было догадаться, что первый раз за неделю он выходил на улицу уже с утра, пока я валялся в отключке.

Странно, что и Никита не на прогулке. Он будто тоже не часто выходил из своей палаты. Не то что бы меня это как-то волновало… Просто по Никите не скажешь, что он предпочитает сидеть в заточении, как я. Вряд ли в этом мы с ним были схожи.

Перед тем, как направиться за Пухляком, я решил для начала осмотреться. Перед крыльцом стояла покосившаяся старая деревянная беседка, за ней — куча кустов вплоть до следующего корпуса. Он соединялся с нашим корпусом тоннелем-переходом, почти таким же, как и тот большой, но только этот был не такой длинный и широкий. Наверное, это два коридора платников, исходящие из каждого корпуса. Вот куда вела та безымянная белая дверь…

Я вгляделся в переход: кажется, там находилась и моя палата. Никогда не смотрел в окна напротив нее. Не до этого как-то было…

На улице закрапал мелкий дождь, и я, выйдя из-под козырька, подставил лицо прохладным каплям.

Хорошо, линзы надел. Мать не любила, когда я носил очки. Потому что в них я выглядел хилым дохляком, и по ее словам, они мне не шли, и вообще нужно будет сделать коррекцию зрения.

Но сейчас я и правда походил на хилого дохляка, и никакие линзы этого бы не скрыли.

Ветер задувал под воротник, и я поежился. Пальто моментально впитывало влагу, и я на миг подумал, что все-таки надо было покупать непромокаемую куртку, но снова тогда не послушал себя.

Волосы уже облепили лицо, и я, встряхнув головой, смахнул их рукой назад. Перед смертью не надышишься, сказал сам себе. Нужно было идти.

Спустившись с крыльца, я направился по тропинке к широкой дороге, чтобы поискать остальные беседки, по пути надеясь, что выглядели они получше, чем та.

Дойдя до широкой дороги, оглянулся по сторонам.

Слева, в ее конце, расстилался высокий железный забор из прутьев, заканчивающиеся острыми пиками. В нем были две закрытых калитки: маленькая — для людей, и двустворчатая для въезда каких-то машин, возможно, скорой помощи. И, конечно же, стояло КПП. Даже собака где-то за ней лаяла.

Я ненавидел лай собак. Он слишком громкий, резкий, словно бьющий хлыст. И сейчас он бил меня по ушам, вновь вызывая эффект дежавю. Будто все эти внезапные испаряющиеся видения намекали на то, что я забыл о чем-то важном.

Мой взгляд с КПП просочился на улицу за забором. Сквозь прутья виднелась проезжая часть, где мчалась куча машин, да так быстро, словно те участвовали в гонках. Или это моя голова плохо соображала, и все казалось таким резким. Люди за ним резво сновали туда-сюда под преимущественно черными зонтиками по своим будничным рутинным делам: кто-то с работы, другие — на вечернюю смену, а третьи — в магазин или за ребенком в детский сад.

Будто другое измерение.

Я посмотрел перед собой — небольшая роща, сквозь которую тоже проглядывался забор, а за ним — гаражи и торцы жилых невысоких домов.

Медленно поворачивая голову направо, я скользил взглядом по деревьям, у которых листья еще не до конца опали, и увидел, что роща эта длилась вдоль всей дороги, которая, в свою очередь, длилась вдоль всей лечебницы. Оказалось, за вторым корпусом располагались еще три таких же одинаковых корпуса-близнецов.

По бокам дороги стояли лавочки, на которых никто не сидел из-за непогоды, а остальные парни разбредались кто-куда, прячась под тремя — черными — зонтиками по несколько человек. Девушки тоже куда-то попрятались. И только Пухляк брел куда-то вперед в одного, как и я, под моросящим дождем.

Ну и хорошо, что все разошлись, так спокойнее.

Двинувшись в ту же сторону, я заметил, что в глубине рощи периодически встречались другие беседки, и в некоторых из них уже сидели люди, болтая о чем-то и копошась в пакетах. Видимо, к кому-то тоже пришли встретиться.

Все корпуса соединялись переходами и в итоге походили на огромную гусеницу. Почти во всех окнах виднелись большие цветы.

Вообще, я как-то слышал, что нельзя забирать из больниц никаких вещей по типу книг, ложек и ростков. Особенно последнее. Типа растения впитывают весь негатив и болезни, и все это нужно оставлять, где стояло и лежало, а не нести с собой дальше по жизни.

Может быть, поэтому здесь находилось так много цветов.

Идя по дороге и пересчитывая гнезда на деревьях, я периодически вглядывался в рощу и постепенно начал чувствовать, как мои шаги замедляются. Словно ноги сами не хотели двигаться дальше. Они, как и моя левая рука, не собирались меня слушать.

Или все они наоборот слушали меня и слышали. Слышали, что говорят мои сердце и разум, потому что я не умел этого делать?

Сейчас, видимо, сердце и разум говорили им, что мне нужно развернуться и уйти обратно. Но, при взгляде на последнюю беседку, сердце будто остановилось, так стало тихо глубоко в груди. А разум вновь решил скрыться, оставляя меня наедине с собой.

И с матерью.

Все события, эмоции последней недели будто в миг растворились в дожде. И я стал опустошен. Может, это было и к лучшему. Полный штиль рядом с той, до которой оставалось буквально метра три, наоборот должен помочь выдержать ее суровый нрав и упреки.

Мать как всегда сидела ровно, будто ей в спину вставили шпалу. И я тоже выпрямил ссутуленные плечи.

Между нами — два метра.

Даже в дождливую погоду ее черные кожаные туфли будто были вылизаны шершавыми языками собак — ни капли грязи.

Метр.

Она разговаривала по телефону и подняла голову, когда я подошел. Очевидно, она смотрела на меня снизу вверх, — но казалось, будто было наоборот.

— Здравствуй мама.

***

Я бежал, куда велели ноги. Левая рука держалась за левую же щеку, будто могла унять собой жгучую боль.

Но боль сконцентрировалась не там.

Корпус, еще корпус, и еще один, ну почему их не семь?

Кругом деревья, гнезда, глаза — множество черных пустых глаз, провожающих меня, будто я был под светом прожекторов. Таких ярких…

Дождь оглушал, словно громкость удара каждой капли по асфальту выкрутили на полную мощность.

Добежав до нашего корпуса и свернув на ту самую — узкую — тропинку, я устремился к обветшалой беседке, чтобы попробовать хоть там спрятаться от всего, что лавиной преследовало меня.

Пальцы правой руки нажимали на ногти так больно, будто скоро сломают фаланги. В голове повторялось «ненавижу, ненавижу, ненави…». И тут же прервалось вместе с моим бегом.

В беседке кто-то был.

Там, на лавочке, сидела женщина в коричневом пальто.

Я оглянулся назад, куда ни за что не смог бы возвратиться, затем на крыльцо, где находилась тяжелая закрытая дверь, и снова на женщину. Затеряться было негде. Везде — препятствия, люди. И я сам — человек, от которого мне никогда не сбежать.

Казалось, я мог сейчас задохнуться не только от одышки.

Будто нарочно, в небе сверкнула молния, полностью ослепляя меня, и прогремел гром — оглушая. Сев на корточки, я закрыл руками уши и попытался дышать медленнее и более размеренно, как мне говорил… Юрий Владимирович.

Да, мой врач, а я в больнице. Я рядом с ней. Там моя палата и кровать. Поломанная тумбочка и кривой кран. Андрей, Никита, пианино и дурацкие таблетки…

С трудом вышло чуть-чуть сосредоточиться на происходящем. Я приоткрыл глаза, медленно убрал руки от ушей и тут же услышал:

— Иди же сюда скорее! Ты что, заболеть хочешь?

Меня позвала та женщина, заманивая к себе рукой. Я уже ничего толком не соображал, поэтому ноги снова взяли на себя всю ответственность и, добравшись до беседки и юркнув в нее, усадили меня на свободную лавочку. Скрипнув, та пошатнулась, но левая рука помогла мне удержаться.

— Да на тебе лица нет, Господи…

Знала бы она, что для меня лица не было именно на ней.

Хотелось притворно улыбнуться и сказать, что все в порядке, но именно сейчас я не мог этого сделать. И не потому, что в очередной раз боялся лгать и при ней снова нажимать на несчастные ногти. Она и так видела, что со мной не все в порядке. Да, блин, все, кто гулял, видели это!

Просто я в принципе не мог сейчас ничего сказать, а сидеть и тупо улыбаться, выглядело бы еще безумнее.

Тяжелое дыхание уже почти пришло в норму. Сердце стихло. Разум — все еще молчал. По крайней мере, я их не слышал. Слушал, но не слышал.

Я был в очередной за сегодня раз шокирован, ведь…

Ведь впервые поднял голос на мать.

Она все говорила и говорила, медленно давила на и без того низкую самооценку. Снова вдалбливала, какой я никчемный, какой неблагодарный, что не могу вести себя адекватно даже тут — внутри психушки.

Что даже здесь я — ненормальный.

Она царапала мне слух, словно скребла вилкой по тарелке, но я как обычно держался.

Пока она, слегка отвернувшись, не сказала тихо фразу, из-за которой то, что я всегда лелеял за пазухой, чуть не сдохло.

«Как же я устала. Сожалею, что ты именно мой сын».

Я и так это знал. Это трудно было не заметить. Но когда это говорит вслух родная, пусть и не любимая, мать почти в лицо, которое ты все никак не можешь поднять, и сидишь, словно провинившийся щенок, — знание превращается в осознание. Она, видимо, не хотела, чтобы я услышал, но именно это я умел делать.

Не сдержав эмоции, которые били через край, я прошипел, что ненавижу ее, а когда та повернулась обратно и переспросила — уже крикнул ей эти слова.

Матери оказалось достаточно и этого. Что бы не происходило между нами, мы ни разу не поднимали друг на друга голос. И в ответ она впервые в жизни подняла на меня руку.

***

Левая щека пылала, словно на ней разжигали костер. Или она сама была костром.

Но боль, которая неспешно тлела внутри меня, была сильнее. И, видимо, будет тлеть еще долго.

Мои глаза метались по всей беседке так же быстро, как и те вымышленные глаза на теле Андрея.

— У меня есть чай из термоса. Будешь? — вновь подала голос женщина, совершенно ни к месту.

Она сидела напротив, где-то в двух метрах от меня. Ширина беседки — примерно столько же. Два на два равно четыре. Снова неудобное число.

Сегодня у меня ничего не складывалось.

Единственное, что отличалось от зеленоватой облупленной краски, — это коричневое пальто, и я зацепился за него взглядом. Глаза немного успокоились и, закрыв их на пару секунд, я вздохнул:

— Не стоит, — с трудом выдавил из себя, но ведь мне задали вопрос.

Ее коричневое пальто наверняка было таким же мокрым, как и мое. Зонтика я рядом не заметил.

— Он горячий. Горячий чай успокаивает, — сказала женщина, обняв, словно себя, маленький черный кожаный рюкзак, который напоминал мне черные кожаные туфли…

Устало отвернувшись, я посмотрел на крыльцо, затем на козырек и на второй этаж: отсюда было видно окно с решеткой, а за ним — пустующая курилка. Почему-то захотелось туда.

— Я почти успокоился, — снова вспомнил, что со мной разговаривают. Так вымотался и морально, и физически, что слова слишком лениво произносились, а на прикушенном языке чувствовался привкус крови.

— Вижу ведь, что нет. Ты же весь трясешься.

И правда, только сейчас заметил, что зубы бились друг о друга мелкой дрожью, как и все тело. В груди томился жар, но одновременно меня пронизывал холод, и далеко не только из-за погоды.

— Просто прохладно, — ответил я, сказав правду, но не всю. Перед глазами будто в замедленной съемке мелькали кадры с рукой матери и с любопытными взглядами, которых я не видел, но чувствовал.

А женщина все не унималась:

— Ну так значит, чай в любом случае поможет.

Боже…

Она напоминала мне Андрея сейчас, приставая и играя словами.

— Почему сами тогда не пьете? — кивнул на нее.

— Ты не думай, он не отравлен, — усмехнулась женщина, помотав головой.

— Да нет, вы тоже трясетесь, — подметил.

— А… Да я не от холода, — тихо сказала, но я услышал.

Кажется, сейчас я понял правила игры.

— Ну вот и успокоитесь, — с трудом пожал плечами, будто на них булыжники лежали.

Она снова усмехнулась:

— Ой, ты мне прямо напоминаешь моих сы… — запнулась. — Моего сына, — снова прижала рюкзак. — Он тут как раз лежит, — указала на второй этаж рукой, и я только сейчас заметил, какие у нее знакомые длинные костлявые пальцы…

Меня резко осенило, и кадры перед глазами растворились.

Что-то мне сейчас подсказывало, что я знал, про кого она говорила. Видимо, разум стал возвращаться ко мне. И сердце тоже вдруг забилось.

— Его не Андреем, случайно, зовут? — не зная зачем, но все же спросил, ковыряясь в последнем, оставшемся в живых, пластыре. Второй окончательно размок и слетел где-то по пути к этой беседке.

— Да… — удивленно подтвердила женщина, и сердце ударилось о грудь слишком сильно. — Так ты знаком с ним?

Еще как.

Но находясь рядом с его матерью я чувствовал, будто мы знакомимся с ним заново. Или еще ближе…

Мое плечо почувствовало фантомное тепло от касания — и под ложечкой защекотало.

— Ну да. Мы общаемся, — признался ей, окончательно отлепляя пластырь.

— Как хорошо, что он там не один.

А я сказал очевидную вещь:

— Ну, там много людей так-то.

— Да нет, я имела в виду не это… — грустно произнесла.

— Я понял, о чем вы. — И ведь правда понял, но почему — не понял.

— Я рада, — теперь сказала уже не грустно.

— Чему?

— Что вы общаетесь, — мягко сказала женщина.

— Почему?

Она немного заерзала на лавочке, которая, казалось, вот-вот развалится. Как и моя.

— Ему сейчас нелегко, — задумчиво сказала женщина. — Он не привык быть один. Хорошо, что кто-то есть рядом.

Я вспомнил, насколько мы были с ним рядом сегодня, а еще ведь ранее он помогал мне плестись до палаты… Меня передернуло.

— Можно сказать, он меня заставил.

И она снова засмеялась.

— Это он может. Давай все же чай попьем? — женщина раскрыла рюкзак и стала в нем копошиться. — Вдвоем тогда.

— Почему именно вдвоем?

Она будто хотела провести тут чайную церемонию, а не просто согреться или успокоиться.

— Иногда одному не выносимо, — ее голос вдруг дрогнул, и она замерла, а после… Ее плечи стали немного дергаться, а помимо капель дождя закапали еще кое-какие другие.

Она плачет? Что делать, когда кто-то плачет? А еще и плачет женщина?

Я стал вглядываться в каждые трещинки деревянной беседки, будто в них мог бы отыскать подсказки, но не нашел.

— Тогда давайте, — тупо согласился я, надеясь, что мои скромные навыки общения оправдают себя.

Через пару минут я уже держал в руках крышку от термоса, в которой находился ароматный чай и плавали чаинки. А напротив сидела уже неплачущая женщина, значит я все сделал правильно.

— Это любимый чай Андрея, — поделилась она, и мне показалось, что во внутреннем дневнике где-то появилась новая строчка — про него. — Да Хун Пао называется. Но чтобы легче запомнить, можно просто Большой Красный Халат.

— По-моему Да Хун Пао проще звучит, — сказал я и попробовал. Нет, слишком горячий. Но аромат вкусный, терпкий какой-то. Под стать Андрею.

— Да, ты не один так считаешь, — опять усмехнулась она. Любят же они с Андреем это делать. — Как он?

— Чай?

— Андрей, — она крепче обхватила стаканчик чая, хоть он и был почти кипятком.

— Ну… — даже и не знал, что сказать ей. Не говорить же, что выглядит он как восставший мертвец. А врать тем более не хотелось. — А почему сами у него не спросите?

— Он не выходит, — печально ответила.

— Видимо, потому что нельзя еще, — решил я, ведь Андрей, наверное, с лестницы спускался бы минут двадцать, и остальное время прогулки — поднимался.

— Да нет. Потому что не хочет.

— Думаю, есть весомая причина… — я не стал заканчивать, потому что сейчас меня никто и не слушал.

Она взяла и снова заплакала! А из-за того, что дождь почти перестал, я слышал это очень отчетливо.

Обычно, иногда над моими словами Андрей только смеялся. Но его мать еще и плакала. Я не понимал, что такого сказал опять.

Как же сложно…

И тут вспомнил, как меня отмазывал Андрей перед Никитой.

— Он просто устал, — и на секунду прикусил губу. — Я сам сегодня впервые на улице. Выматывает немного, — признался.

— Но он уже месяц не выходит, — женщина шмыгнула носом, вроде потихоньку успокаиваясь, и мне нужно было скорее придумать, что говорить дальше.

— Я недавно три дня из палаты не выходил почти, — смекнул. — Лекарства. Сложно бывает. А тут на улицу.

А она прогундела в нос:

— Побочки такие?

— Да, — согласно покивал. Про то, что Андрей ходил на ЭСТ, упоминать не решился. — Даже в обморок упал. Но Андрей мне помог…

Снова волна жара, и я встрепенулся, желая отмахнуться от него.

— Спасибо, — вдруг произнесла женщина.

И она тоже, как и Андрей, говорила это слово очень легко.

— За что?

— Раз не могла с ним поболтать, хоть от тебя о нем немного услышала.

Даже как-то странно все это было. Во-первых, я так долго и старательно разговаривал с ней, что даже забыл о своей матери. Во-вторых, женщина разговаривала со мной и в итоге не то что осталась довольна, но еще и поблагодарила, чего я совершенно не ожидал. Почему она вообще со мной делилась своими переживаниями? Мне казалось, я абсолютно ужасный собеседник, и только Андрей мог выдержать общение со мной. Причем сам же и настоял.

У них это что, в генах?

Беседка ощущалась машиной времени. Рядом с матерью Андрея оно будто тоже замедлялось, как и когда я находился рядом с ним. И пусть она и плакала, и смеялась при мне, у меня не возникало желания сбежать. Возможно, это из-за того, кем именно она являлась.

Я уже точно не мог разобрать, от чего именно меня знобило. Но глоток горячего чая и правда немного согрел и успокоил.

Но одно меня почему-то волновало, и я не смог не спросить:

— А… А почему он не привык быть один?

Но она снова всплакнула, и я почувствовал, что экзамен по общению сдавать мне явно было рано. Андрей явно поставил мне четверку зря.

— Ой, извини, — проговорила в нос, пока я опять пытался сообразить, что делать. Достав из рюкзака салфетки, женщина начала вытирать лицо. — Мне сложно об этом говорить.

Ну капец, Женя. Ты все испортил!

— Простите! Тогда лучше не надо… — аж чай расплескал от волнения.

— Да нет. Бывает, сложно, но хочется, — из нее снова вырвался смешок. Хоть бы настоящая истерика не началась. — Я тоже не привыкла быть одна, но видишь, — кивнула в сторону корпуса, — даже трубку не берет.

Я вслух задумался:

— Если трудно ему, трудно вам, не понимаю, почему вы не общаетесь.

— Не знаю, сложно все… — покачала головой. — Да и наваливать проблем на тебя не хочется. Незнакомая тетка тут сидит, ревет, будто у тебя проблем других нет, — снова вытерла лицо салфетками.

— Проблемы всегда были и будут, — констатировал факт.

— Ты прав, — тихо согласилась и замолчала. И, видимо, решив, что именно мне ей хочется рассказать причину чувства своего одиночества и Андрея тоже, она продолжила: — У меня был еще сын, — а затем хмыкнула и снова начала вытирать лицо: — Странно говорить о нем в прошедшем времени.

— Его брат? — уточнил я, хотя это и так было очевидно.

— Да, старший. Он погиб чуть больше месяца назад, — сказала дрожащим голосом, ковыряясь в несчастных салфетках. — С тех пор мы с Андреем почти не общались. Не хочет, — всхлипнув, пожала плечами.

Сегодняшний день можно было назвать одним словом — шокирующий.

Я не знал, как вести себя, когда человек просто плакал. А как вести себя с человеком, у которого умер родной сын — тем более.

— Возможно, он пока не может? — предположил, можно сказать, ткнув пальцем в небо. — Мне кажется, вы хорошая мать. Даже я с вами разговариваю, а это показатель, — что точно было правдой.

Мать Андрея еще немного поковырялась в салфетках, затем смяла их и мягко произнесла:

— Спасибо.

Уже дважды за весь разговор она поблагодарила меня. Но сейчас я и правда почувствовал, что мне доверились. Хотя ничего толком и не сделал.

Магия общения?

Просто кивнув ей, я бросил взгляд в сторону тропинки: остальные парни, среди которых шел и Пухляк, подтягивались ко входу в корпус — и я отвернулся, снова уставившись на чай, наверное, уже почти остывший. Тело заломало, будто у меня поднялась температура. Они все наверняка смеялись надо мной, шутили втихаря, обсуждали…

Я помотал головой.

Меня одновременно тянуло обратно, в палату, но сидеть с матерью Андрея, несмотря ни на что, успокаивало. Стоит мне отойти -– то все, все изменится. Именно с ней я почему-то почувствовал себя на самую малость нормальным. Она и правда хорошая мать. Моя вызывала у меня только ненависть, смешанную со страхом и болью. Но Андрею повезло.

— Мне пора, — поставив крышку термоса на скамейку, я резко поднялся, когда увидел «оранжевый апельсин», который придерживал дверь, повернув на меня голову.

— Конечно, беги. А я тут еще немного посижу. — Отставив стакан с нетронутым чаем в сторону, поинтересовалась: — Как тебя зовут?

Мой взгляд снова заметался. По траве в грязи, по корявой беседке и по коричневому пальто. Я не мог решить, что мне отвечать. Мать Андрея была со мной так откровенна, как никто и никогда, и захотелось немного пойти ей навстречу. Как никому и никогда.

— Женя.

— Меня — Любовь, — сразу же назвала свое имя. — Приятно было пообщаться.

Именно это имя ей и подходило. Я снова кивнул и двинулся в сторону входа.

Но притормозил и развернулся.

— Любовь, — обратился к ней.

— Да? — тихо отозвалась.

Показалось, что после моего ухода она снова продолжит реветь, поэтому решил ей сказать:

— Он и правда не один.

— Спасибо, — опять поблагодарила она, и я, немного потоптавшись на месте, пошел к ожидавшему меня Пухляку.

***

Когда вернулся в палату, то сразу же упал на кровать и закрыл глаза. Мысли и чувства будто пропустили через мясорубку. Меня лихорадило еще с момента, как мы пили чай с Любовью. Наверное, это было не просто от нервного состояния. Скорее всего, как и предупредила Любовь, я простудился. Голова трещала, тело стало покрываться гусиной кожей, и я, укутавшись в одеяло, свернулся клубком. Все тело болело, сердце — тоже, щека до сих пор горела, угли внутри — тлели… В общем, еще немного, и я мог прожечь насквозь кровать, затем пол или вообще устроить пожар.

Идти никуда не хотелось, в любом случае придут сами. Поэтому я просто решил переварить все события и эмоции за день, пока мог хоть как-то думать. А их было немало, и все тянули на сто баллов из пяти.

Но последнее событие будто стало кульминацией всего, что случилось сегодня до него. Все началось с музыки и «спасибо», а закончилось смертью и так же «спасибо».

Ох уж это «спасибо»…

Доверие — штука сложная. Кому-то довериться — и правда значит стать уязвимым. Значит, что ты отдаешь часть себя на хранение, будто в сейф. Только кто-то может не закрыть его: специально или нет. И эту часть ты потеряешь навсегда.

Мать Андрея доверила физическую частицу себя. Это огромная ответственность, которую я принял сам. Казалось, что в тот момент я даже и не успел подумать толком. Но на самом деле понял, что готов, еще тогда, когда сказал, что в больнице много людей.

На деле этим людям все равно на Андрея. Как и на меня. Его они сторонились, а я сторонился их, отчего они наверняка при виде меня и моем скрытном поведении крутили у виска. Хотя мы и так в психушке. И мать мне сказала, что даже здесь — я самый ненормальный среди всех. Может, так оно и было, но остальных я совершенно не знал, как и их проблем. А она так тем более.

Она и меня-то не знала совершенно. Только и делала, что копалась во мне, чуяла мою ложь и замечала только мои недостатки, благодаря чему манипулировала мной, а я и не сопротивлялся. Мать не умела ни видеть меня настоящего, ни слышать, совершенно отбив желание показываться ей на глаза и разговаривать с ней.

Как и со всеми остальными.

Социофобия доставляла мне кучу проблем. Она первым делом появилась или ОКР — непонятно, и точная причина тоже неизвестна. Но понятно одно — я не очень умел скрывать свои особенности, как бы ни старался.

Вариться в собственном котле — вот что продолжал делать все время.

Андрей и Никита тоже замечали эту часть меня, но более отчетливо, чем остальные. У Андрея реально была сверхспособность «видеть», и дело не в глазах на его теле. Он словно сканер, рентген, УЗИ: видел все мои особенности. Андрей незаметно и ловко обнаруживал мои слабые места. Но теперь я не жалел, что тоже сказал ему «спасибо» тогда, когда он меня похвалил. Потому что он точно закрывает сейф на замок, не показывая никому эту часть меня. Он не станет мной манипулировать, как моя мать.

Возможно, про ОКР он еще не догадался, но о нем догадался Никита, который раздражал, но мне показалось, что и он не выдаст меня никому. Даже Андрею. Никита тоже поблагодарил после того, как я увел Андрея подальше от туалета. Все видели только перчатки на его руках, но то, что все настолько плохо, — нет. Наверное, все же ему тоже некомфортно, если чужой человек будет видеть его слабости.

Что значило «спасибо» от Андрея, мне до сих пор было сложно понять. Он поблагодарил меня на перекрестке, но создавалось ощущение, что совершенно не за йогурт. Если бы Андрей вкладывал столько же смысла в это слово, то можно было бы допустить, что он доверился мне, а в итоге и я — в ответ.

От матери я никогда не слышал благодарности. Возможно, именно она и научила не произносить «спасибо».

Да, выживать в джунглях и правда сложно.

Но если ты не один — есть все шансы не умереть.

Возможно, поэтому все здесь сбивались в стаи. Так проще и надежнее, чем бегать как волк одиночка, сбежавший из цирка. Им был я, им был Андрей.

Только сейчас я начал осознавать, что взял на себя слишком большую ответственность, совершенно не подумав об этом, когда сказал Любови, что ее сын теперь не один. Меня тянуло с ним общаться — это осознание тоже дошло до меня, чего мне не хотелось признавать до сих пор. Потому что страшно — страшно за самого себя, ведь я совершенно не был приспособлен для каких-либо взаимоотношений.

Но то, что я только с ним был готов всегда общаться и только наедине, как раз и следовало из этого: просто я доверял только ему. Всю неделю он выворачивал меня наизнанку, а впереди было еще как минимум три. Тревожно ли мне? До ужаса. Но не помереть тут в одного и правда не получится. Ни мне, ни Андрею.

Видимо, где-то внутри я понимал это, поэтому и сказал, что он теперь не один. Мать Андрея и так потеряла сына. Потерять второго — наверное, словно умереть самой.

Со смертью я никогда лично не сталкивался. И не мог полностью понять ее чувства и чувства Андрея. Я в принципе плохо понимал его чувства, намерения и смысл каких-то фраз и действий, а здесь — так тем более. Оставалось только общаться, слушать и слышать.

Близость, усмешка, похвала, прикосновение, срыв, удар и смерть…

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь.

Я медленно проваливался в сон, и в голове размазывалась последняя мысль:

«Семь слоев шокового пирога на седьмой день — может, все не так уж и плохо».