6. Вялый (2/2)

— Да, Валентина Ивановна, сейчас я его отпущу, секунду, — сказал Евгений Викторович чуть громче, чем все время говорил, и, вытащив из кармана свою ручку, положил передо мной: — Держите мою, ту потом достану.

— Да нет, — я замялся, — давайте лучше сам достану…

— Все-все, не хочу ничего слышать. — Затем кивнул на дверь: — Вас ждут.

Сердце екнуло.

— Да, точно, я пошел, — встав, я пихнул ручку в задний карман, схватил дневник и пошел на выход.

— Спасибо за беседу, — услышал за спиной.

Я повернулся, кивнул и вышел в коридор.

***

Пока шел по коридору, держа подмышкой дневник, рассматривал ручку. Она была такая простая, обычная, совершенно стандартная. Грубо говоря, она была такой же, каким хотел стать я. А вот ее хозяин мне таким не показался. Сначала он меня напрягал, затем немного удивил, потом даже заставил задуматься…

Я понимал, что врач все это время аккуратно прощупывал почву. Не хотел сразу же меня спугнуть, наверное, присматривался, хотя я все равно нервничал все это время. Но игнорировать мне было нельзя. Иначе — минус один шанс хотя бы попробовать, но… подлечиться. Как сказал Евгений Викторович, нужно помочь своему мышлению. И он был прав.

Но мое тело реагировало на все так остро, будто оголенный нерв. Только вот чувства эти вечно запутаны и малоконтролируемы. Они настолько вразнобой, словно мои предпочтения в музыке и фильмах: часто вообще не вяжутся со мной, но в них весь я. Хотя я даже сейчас толком не мог сказать себе, что в данный момент чувствую, а мне еще этот дневник, блин, эмоций заполнять.

Хм… Эту встречу же записывать в дневник? А эмоции и чувства какие? Эмоции и чувства… Все это время мои ладони потели, мне казалось, что воздвигнутая стена и не спасала меня толком, да так оно и было. Голова пыталась подстроиться под ситуацию, но у нее это с трудом получалось. И пусть я показывал себя — точнее, хотел показать себя — спокойным, на самом деле во мне тихо кричала паника. Да так, что я уже вымотался, аж еле ноги волочил и мозг еле работал. Даже цветок в его кабинете завял, и я себя чувствовал примерно так же.

И решил, что надо будет в палате записать в дневник «смятение» и «усталость». Сойдет для первого раза.

Подходя к двери отделения, я задумался еще над двумя, казалось, нерешаемыми вопросами.

Во-первых, пусть я и чувствовал себя вялым цветком, но, возможно, Евгений Викторович сможет помочь мне обрести силы как и тому растению, которое он полил?

Во-вторых, он не показался мне обычным, стандартным — скучным, как его ручка. Может, не быть таким — это тоже нормально?

Сейчас я не мог себе ответить на эти вопросы. Но они уже заняли в моей голове места на заднем ряду.

***

Когда мы зашли в отделение, Очкастая, то есть, Валентина какая-то там, но пусть все же останется Очкастой, умчалась к медпосту. Я же шел не особо торопясь, ведь в коридоре было оживленно.

Причем так, будто что-то случилось.

Все активно ходили туда-сюда, говорили, бубнили, медсестры суетились, а причину всего этого я не мог понять. Да и как-то интересно, если честно, не было. Хотелось поскорее вернуться в палату, полежать и переварить этот вечер. Но переваривал сейчас только мой желудок — сам себя — и ужасно болел, вызывая тошноту.

— Несмиян! Вернулся? Быстро ужинать, там тебе оставили, и на лекарства, — крикнула мне Сонная из лекарственной, пока остальные две туда-сюда бегали: то в процедурную то из нее, то к телефону на медпосту.

Придется есть ужин? Только этого не хватало… Теперь скрыть, что я не ел, станет сложно. И что делать?

В столовой никого не было и воняло рыбой… Боже, еще и так противно: кисло-сладкий запах, въедающийся через нос чуть ли не в мозг. Четверг — рыбный день, что ли?

Непонятно, голод или запах этот, но что-то слегка вскружило мне голову, словно желая сбить меня с ног. Но сбило только с толку: показалось, что в уши кто-то глухо прошипел, будто кошка, а затем этот кто-то отдалился, словно и не было его.

Я немного пошатнулся и уперся рукой о стол, уронив дневник. Что произошло? Мой взгляд упал на раздаточное окно, будто причина находилась там.

На нем стояла несчастная тарелка с подобием ужина, к которому не хотелось даже за километр приближаться. Но мой желудок заурчал, и я прошипел ему:

— Заткнись!

— Сам с собой разговариваешь?

Я резко развернулся, аж чуть очки не слетели. За мной в дверях стоял Андрей.

— Да, иногда приятно поговорить с умным человеком, — с облегчением выдохнул я, поднимая дневник с пола.

— Но ты же говорил, что не считаешь себя умным, — напомнил Андрей и, прищурившись, слегка улыбнулся. Только и делал, что щурился и улыбался при мне.

— А? А, да, точно… — вспомнил я, все еще переводя дух.

Андрей сделал тяжелый шаг во внутрь столовки, будто проходил через вязкий портал, но под ногами находился лишь маленький порожек. Андрей глянул на тарелку и остановился.

— Чего не ешь? — кивнул в ее сторону.

Мой мозг начал вылавливать из снующих туда-сюда мыслей возможное оправдание.

— Эм-м-м… — я покосился в сторону еды. — Я не ем рыбу, у меня аллергия. А на-а-а… — и присмотрелся, что там еще лежало. — А на рисе теперь все вот это вот лежит, пропитывает.

Ты снова врешь, ты обманываешь всех вокруг, себя, его, перестань, перестань… а иначе…

Я положил дневник на стол так, чтобы корешок находился параллельно краю, и спрятал обе руки за спину, будто сцепил их в замок. Хотя затея наверняка могла провалиться, потому что была мега глупой, ведь одна из них перевязана. Однако как скрыть свои нажатия пальцами, я умнее не придумал. Как и то, что ему ответить.

Раз, два, три, четыре, пять…

— Тебе и правда тяжело живется, — цокнул Андрей и покачал головой. Затем отвернулся, выглянул в коридор и посмотрел по сторонам. — Помочь? — снова вернулся ко мне.

— С чем? — удивился я.

— С этим, — Андрей опять кивнул на тарелку.

— В смысле?

Еще и он сбивал меня с толку.

— Лучше съесть, — не моргая, он будто гипнотизировал меня, — альтернативу найдут точно несъедобную.

Как и все, что здесь дают.

Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь.

— А, да, это я уже понял… — опомнился я, и просипел: — Но как ты поможешь? Кхм-кхм…

— Съем за тебя, — тот дернул бровями.

— Что? Нет! — воскликнул я и сам себя же испугался.

— Тс-с-с, — он стал медленно подносить палец к свои губам, а я следить за этим, наконец отцепившись от глаз Андрея, — тише.

Во рту было очень сухо, хотя я недавно осушил стакан воды у психолога.

— Не нужно, я что-нибудь придумаю, — кашлянул.

— Что, в форточку выкинешь? — Андрей покосился на открытую фрамугу под потолком. И я тоже. — Даже я не дотянусь, — и после, смерив меня взглядом, добавил: — А ты так тем более.

Я, ничего не ответив, лишь закатил глаза и стал расхаживать в поисках мусорки. Но нигде ее не мог найти.

— А ты любишь рыбу? — спросил его типа невзначай, все еще делая вид, что ищу, куда выкинуть эти дурацкие рыбу с рисом.

— А тебе интересно?

— Да нет, — как-то слишком неуверенно сказал я, словно обманул, но себя. — Ну вдруг ты так хочешь ее… — понадеялся, ведь это бы спасло меня.

— Обожаю рыбу, — вдруг, к моему счастью, признался Андрей. — И рис.

— Правда? — мне аж не верилось. Я остановился.

— Да, — подтвердил мои надежды Андрей.

У меня аж отлегло. Вот же повезло.

— Ну, тогда можешь съесть, — махнул рукой на тарелку.

— Это вопрос или одолжение? — с усмешкой спросил меня.

— Предложение.

— Хм-м-м, — он ненадолго задумался: — Хорошо. С удовольствием. — Снова оглянулся на выход. — Только нужно быстро, пока не увидели, — и после двинулся в сторону раздаточного окна.

Быстро — это явно не про него. Он словно плыл против течения, но так уверенно, что я аж загляделся, позавидовав его этой особенности.

Особенности быть уверенным.

В первое время мне казалось, что Андрей настолько уставший, что может в любой момент отключиться. Но этого все же не происходило. Несмотря на свое разбитое состояние, он двигался вперед, и сейчас от него будто сочилась сила, аура какая-то, которая порой заставляла меня замирать и сердце мое тоже. Он был словно несгибаемой веткой в ураган. Казалось, что бы вокруг Андрея не произошло, он всегда останется таким вот стойким, хоть и физически слабым.

— Очень вкусно. Жаль, ты не можешь это есть, — сказал Андрей с набитым ртом.

Спустя, наверное, вечность мы оба стояли у подоконника на расстоянии метра друг от друга. Я, держа правой подмышкой дневник, покручивал левой рукой торчащую прядь волос и думал: впервые видел, как Андрей ест. Ну не в смысле каким образом, хотя и это тоже, а что в принципе ест. Мне стало даже немного грустно, что я, похоже, один тут ничем не питался…

— Да-да… Очень жаль, — с трудом вспомнил, что тот сказал.

Рядом с Андреем я вечно зависал.

Мне правда было жаль, что я не мог это есть. Иначе я бы не стоял тут голодный и не завидовал аппетиту Андрея. По желудку порой будто ползали черви и прогрызали в нем ходы. А я заливал их только йогуртом и кефиром, что уже вообще никак не спасало.

Андрей периодически глядел то на еду, то в сторону выхода, то на меня, и так по кругу. У меня аж голова закружилась от этого. Или не от этого. А еще на каждом новом круге я все сильнее дергал пальцем несчастный локон.

В коридоре кто-то с громким топотом пробежал мимо столовки, и я вздрогнул, чуть не вырвав клочок волос.

— Слышал, там кто-то упал недавно, — почти неразборчиво проговорил Андрей. — Вот все и всполошились.

— Куда упал? Как упал? — не понял я.

— Как? Думаю, больно, — проглотив рис, он чуть подольше глянул на меня и продолжил уплетать его. Рыбу уже съел.

— Ну, в смысле от чего? — я поправил очки и понял, что сейчас Андрей ответил примерно так же, как если бы мне задали такой вопрос. Он что, пародирует? Ладно, неважно.

— Эпилепсия, сказали, — дожевав очередную порцию, теперь уже с трудом проглотил ее. — Попить бы сейчас, — прокашлялся в ладонь.

И мне.

— Я такое только в кино видел… — В моей голове стали проявляться кадры из фильмов, когда человек падал и дергался, лежа на полу. Это всегда выглядело жутко, и фильм после этого я не досматривал.

— Смотрю, ты киноман, — в очередной раз с выхода перевел взгляд на меня, и снова на тарелку.

— Я не…

Не успел договорить, потому что Андрей резко всучил мне в руку тарелку, чуть не раскидав остатки риса по сторонам, а мой дневник вновь грохнулся на пол.

— Евгений! — крикнула Сонная медсестра, стоящая на пороге. Я, наверное, побелел. Но она, увидев тарелку в моих руках, лишь сказала: — Давай скорее ешь, ты последний остался.

— Д-да, сейчас. Я уже… — посмотрел на тарелку, потом на ложку у Андрея в руке. Моя голова опять начала судорожно придумывать очередное оправдание.

— Я помогаю ему, — ляпнул Андрей. Я удивленно глянул на него, мол, ты че несешь, а он такой: — Из ложечки кормлю. Он же не может, — указал на мою замотанную руку.

В этот момент мне хотелось вмазать этой тарелкой со всеми объедками ему в лицо, но, во-первых, я бы так никогда не сделал, а во-вторых, до меня как обычно не сразу дошло, что он меня просто отмазал.

— Как мило. Евгений нашел себе друга, я уже и не надеялась. Как, впрочем, и насчет тебя, Андрей. — У меня перехватило дыхание, и тарелка чуть не выпала из руки, но я умудрился ее удержать. Покосился на Андрея — тот на меня, потом он глянул на Сонную и сказал:

— Мы просто общаемся.

Андрей в очередной раз понял меня и выручил. Воспользовался добытой информацией обо мне и снова мне же во благо. Но после встречи с психологом я кое-что окончательно осознал: в одного я себя не расшифрую, а Андрей здесь мне ближе всех…

Я встряхнул головой.

— Ладно, ниче не поняла. Короче, — обратилась ко мне, и я выпрямился, — дуй уже за таблетками, через пару минут не придешь — сама затолкаю тебе их в рот, — и ушла.

Я выдохнул. Пронесло.

— Думаю, это можно уже поставить, — Андрей посмотрел на тарелку в моей руке, и я мельком — тоже. — Там почти ничего не осталось.

— А тебе не говорили в детстве, что нужно все доедать до конца?

— Нет, — он слегка мотнул головой, — меня так не мучили.

Мучили — и правда подходящее слово. Мать всегда заставляла меня съедать все до последней крошки. После чего я шел в туалет, но не для того, ради чего обычно туда ходят. А чтобы проблеваться. Может, потому и не вырос: в желудке мало чего оставалось.

— Это хорошо, — покивал я, глядя на остатки в тарелке.

Если бы мать сейчас, как и раньше, сказала мне, что нужно это доесть, — то я бы доел.

Слегка пожевав губу, я отнес тарелку на тележку. Андрей тоже подошел, а я быстро уступил ему место, отойдя в сторону.

Он положил ложку.

— Ладно, тебе пора, — повернулся ко мне и, стоя напротив, вскинул брови: — Ты же не любишь, когда тебя ждут.

Бил прям по больному.

— Точно, — я немного замешкался. В голове все еще звучало «мы просто общаемся». — Надо идти.

— До встречи.

«До встречи» и «пока» — такие разные прощания. Одно с надеждой, другое — чисто формальность.

Бросив на Андрея взгляд, я повторил за ним:

— До встречи, — и быстро ретировался из столовки.

Завернув в сторону лекарственной, я глубоко вздохнул, но затем дыхание сперло от увиденного: чуть дальше по коридору стоял тот самый Громила. Он оперся о стену спиной и согнутой ногой и, сложив руки на груди, смотрел по сторонам, будто провожая взглядом всех болтающих по разным углам людей, быстро шагающего дежурного врача и взволнованных медсестер, идущих за ним. Почему-то мне показалось, что Громила даже улыбался, хотя, конечно, по очертаниям я был не уверен.

Возможно, сам же и достроил его выражение лица, но легче от этого мне не стало.

Громила повернул голову в мою сторону. А я понял, что случайно замедлил шаг, и чуть быстрее направился к лекарственной, делая вид, что не замечаю его. Пока Сонная, недовольно ворча, высыпала таблетки мне в ладонь, я осторожно косился в его сторону. Громила все еще находился в том же положении, что и прежде. И голова его тоже.

Запив лекарства, я наконец немного смочил горло водой. Взяв очередной йогурт, резво развернулся в сторону перекрестка и, стремительно, но не очень, зашагал туда, чтобы уже поскорее вернуться в палату. Я будто носом чувствовал, что Громила шел по пятам вместе со своей вонью. Даже прислушался, но меня сбивали остальные раздающиеся звуки в коридоре и пульсирующие удары в ушах. Рука сжала бутылку так сильно, что крышка могла вылететь, словно пробка от шампанского.

— Жень, — прозвучало за спиной, и я чуть не умер, но это оказался голос Андрея. И снова сокращенное имя, но сейчас оно слух не резало.

Я повернулся. Громилы нигде рядом не оказалось, но чувство опасности все еще не покидало.

— Что такое? — недоумевающе спросил.

— Ты забыл, — Андрей помахал в воздухе моим дневником.

— Точно… — Совсем из головы вылетело, ведь так хотел успеть прийти вовремя на лекарства.

Я стоял на перекрестке, а Андрей двинулся в мою сторону и вновь оказался на расстоянии вытянутой руки. Вспомнив, как он подошел тогда со своими пластырями, я снова застыл от близости, но моя рука опять жила своей жизнью и подала Андрею йогурт.

— На, запей, — не так уверенно, как хотелось, сказал я, кивая на несчастную бутылку. Сейчас она тряслась, будто я стоял на морозе и не мог унять дрожь.

Андрей покосился на нее, и уголок его губ приподнялся вместе с кривым шрамом. Будто вот-вот пронзит серый глаз, но не доставал. Андрей медленно поднес свободную руку под мою с йогуртом, и я тут же разжал пальцы.

Поймав бутылку, тот в ответ протянул мне дневник. Я старался как можно спокойнее и аккуратнее взять его, чтобы снова случайно не выронить — а в этот момент шансы на падение в сто крат увеличивались. И как только взялся, забрать мне его не дали. Андрей держал его так крепко, будто не хотел отдавать и никак не мог решиться отпустить. И все глядел на меня, глядел…

А я на него.

«Вы, как правило, долго смотрите на людей, которые вам нравятся, и почти (или совсем) не смотрите на людей, которые вам не нравятся?».

Рывком я выхватил дневник, шагнул назад и вперился взглядом в обложку, будто там найду верный ответ.

— Спасибо, — вдруг поблагодарил меня Андрей, и я оторвался от обложки. Но в глаза смотреть не решился. — И спокойной ночи, — тихо пожелал мне.

А я стоял как истукан и тупил. Ответить «пока» после того, как решился сказать «до встречи» уже нелогично. Ответить «до встречи» на пожелание спокойной ночи — тоже. Пожелать спокойной ночи — просто смелости не хватало, да и на мое «спокойной ночи» мать никак не реагировала, и я вообще отказался от этой фразы.

Поэтому я все же мельком взглянул на него и просто по старинке кивнул, надеясь, что и в этот раз он хоть что-то поймет. Потому что я уже ничего не понимал. И, увильнув от пожеланий, устремился к себе в палату, на этот раз не особо сбавляя скорость.

***

Бред какой-то.

Дурацкий вопрос.

Еще и ответ случайно поставил тоже дурацкий.

Теперь окончательно в голове все перемешалось. Зачем врач мне только дал этот тест? Мне что, мыслей навязчивых не хватало?

Я думал и думал, пока натирал себя губкой в душе. Вода оглушала, а мысли, казалось, были везде. Проникли через кожу, сквозь поры. И не отмыться, не отвязаться от них совсем.

Еще и вонь Громилы будто тоже въелась…

Да наверняка в тесте имелось в виду что-то другое. Я ведь не разбирался даже просто в общении с людьми, в мимике тоже не особо, а теперь замечал ее на этих двоих, и разгадать не всегда было просто, куда там до глубоких вопросов.

Казалось, фильмы же смотрю и все такое, можно было бы уже и хоть немного понимать людей. Но я и там не видел лиц, поэтому больше наблюдал за движениями, за красивой съемкой и за смыслом. Правда, часто он до меня не доходил, потому что я пропускал большинство разговоров. Меня больше интересовали атмосфера и музыкальное сопровождение.

Музыка часто говорит больше, чем слова людей.

В общем, из-за отсутствия обычного общения некоторое даже там мне трудно давалось для восприятия полной картины. Это как слушать иностранную музыку, не понимая, о чем там поется, но тебе она все равно нравится.

Ну, допустим, на Никиту-то я тоже смотрел. Значит, ничего такого во взглядах нет? Да? Правда, я смотрел на него не так часто и долго… Хотя мы и виделись не так часто и недолго.

Боже…

Сам себе придумал, сам и загонялся в итоге. Таким темпом мне и правда затолкают, по крайней мере сегодня, ночные таблетки насильно, потому что, пока я мылся, прошло уже, наверное, пару часов, а это уже походило на мой рекорд.

У меня и так уже вся кожа шелушилась, что даже крем не помогал, да и тот почти закончился.

Когда я, наконец, вывалился из душа, то упал на кровать прямо в полотенце. Так вымотался, что даже одеваться было лень. И еще меня теперь оглушала не та вода, что в душе, а та, что за окном, будто звучащий очередью из автомата. Снова лил дождь. Лампочка на потолке казалась такой яркой, а без очков и линз ослепляющий свет расплывался, становясь похожим на знойное солнце…

Закрыв глаза, оно все еще мелькало передо мной, будто отпечаталось на веках, и раздражало меня так же, как и вонючий рыбный запах. Словно они взаимосвязаны. Хоть и не логично.

Я нервно поднялся и, жмурясь, на ощупь добрался до выключателя рядом с дверью. Нажал на него и открыл глаза — в темноте им стало легче, но ничего не было видно. Затем вернулся, впихнул в уши наушники, щурясь, пока подсвечивал полку в тумбочке телефоном, и снова лег на кровать, не включая никакой музыки, несмотря на то, что наушники уже зарядились.

Мои легкие медленно гоняли туда-обратно воздух, и я какое-то время пролежал вот так, размеренно дыша и успокаиваясь. Снова какой-то перегруз случился, который больно жалил по восприятию всего на свете. И снова от усталости и после Андрея… Уже скоро станет закономерностью.

Но в этот раз не так сильно, хотя мне казалось, что повода было больше.

Бинт опять намок. Идти в перевязывать мне точно не хотелось, иначе я мог увидеть или Андрея, от встречи с которым сейчас у меня бы подкосились ноги, или Громилу, от которого тоже бы подкосились, но явно по другой причине. Даже просто из-за его присутствия где-то неподалеку мне хотелось свернуться в маленький комок и укатиться под кровать.

Я размотал бинт, отбросил в сторону и, чуть касаясь, провел левой рукой по влажной правой. Многие ранки уже затянулись, и я выдохнул с облегчением. Пальцы постепенно начинали не до конца, но чуть-чуть сгибаться и разгибаться.

Но вот живот жег изнутри не по-детски. А я взял и просто отдал йогурт Андрею. Зачем вот?..

Левая рука побила меня по голове.

Да затем, что сказать «спасибо» хотя бы за то, что тот выручил в столовке и принес дневник, у меня снова язык не поворачивался. А еще он как раз вовремя появился, когда я вовсю ощущал вонь Громилы.

И все же, Громила не выписался… Вот и как мне чаще выходить из комнаты? Теперь мне будет казаться, что тот наблюдает за мной из-за какого-нибудь угла, ведь сегодня он, похоже, и правда смотрел именно на меня. Словно зверь на добычу.

И вот что еще странно: точно ли я сам додумал улыбку громилы? Она будто и правда проскользнула у него на лице. Нужно было срочно погуглить про то название расстройства, как его там, прото… прато… прозо… пагно… Прозопагнозия! Точно. Возможно, я узнаю о себе чуть больше.

Я вынул наушники, включил свет, ведь мне стало получше, вновь оделся в спортивный костюм и лег обратно, прихватив телефон. Надев очки, начал гуглить. В интернете было столько информации, что мне чуть снова не стало плохо, и я отложил телефон на тумбочку. Вообще, частично похоже на мою проблему, если ее так можно было назвать. Да, лица я не различал особо. Точнее, я их будто и не видел, но там написано, что человек может даже себя не узнавать в зеркале, но я-то узнавал. Хотя видов там этого расстройства куча, как и причин. Однако нигде не было написано, по крайней мере, я не нашел, что человек внезапно начинает видеть лица чужих людей…

Но я отметил в тесте, что проблемы с восприятием есть, и лучше именно вопрос на эту тему как раз и разобрать.

Но точно не последний.

Рука снова побила меня по голове. Надо ее уже как-то приструнить, совсем отбилась от… Рука, от рук, как сказать… В общем, скоро шишка могла вырасти.

Пока я еще хоть что-то соображал, нужно было уже попробовать заполнить этот дневник, ведь мне сказали, отнестись к заданию ответственно. А иначе я и не мог.

Сев, я достал потрепанный дневник и, протерев его влажными салфетками, положил на тумбочку. А вот где находилась ручка, вспомнить не мог. Начал быстро шарить по карманам, пока не понял, что на мне же была траурная одежда, а не спортивная. Но пока искал, в большом обнаружил пластыри, про которые уже успел забыть… Андрей, сам того не зная, напоминал о себе. Я откинулся на подушку. Когда же закончится уже этот день?

В итоге, налепив оставшиеся два пластыря на самые глубокие ранки, я поднялся и пошел искать ручку в той самой черной, как мое настроение, одежде. Ручка оказалась в заднем кармане штанов, отчего мне даже стало немного совестно перед Евгением Викторовичем, ведь она — его, а не моя, и с ней надо бы обращаться поаккуратнее, чтобы потом вернуть в целости и сохранности.

Я сел на кровать и, нависнув над тумбочкой, попытался записать в дневник хоть что-то разборчивое. Правой рукой держать ручку было еще больно, а левая выдавала такие каракули, словно врач не Евгений Викторович, а я. Самому бы потом разобрать.

Внутренности дневника состояли из таблиц и определенных граф…

Описание ситуации, затем описание эмоций и чувств, и последнее — степень выраженности.

Итак.

Ситуация: встреча с психологом. Эмоции и чувства: смятение и усталость. Степень: четыре балла.

Ситуация: узнал про парня и эпилепсию. Эмоции и чувства: беспокойство в груди, тревога. Степень: два балла.

Ситуация: столовая…

Нет, про это не надо писать, потому что начнется выяснение, почему я не ем, и все станет еще хуже. Зачеркиваем.

Ситуация: Громила…

Нет, про это тоже писать не буду. Зачеркну пожирнее. Я не смогу рассказать про свои страхи на этот счет, подозрения и наблюдения. Что-то может произойти либо со мной из-за него, либо с ним из-за меня. А это излишнее внимание и ужасные последствия, куда ни глянь.

Что же еще…

Ситуация: отдал вблизи человеку йогурт. Эмоции и чувства: оцепенение, сухость во рту, озноб. Степень: пять баллов.

Насчет последней ситуации я тоже не был уверен, писать или нет. Казалось, это такой пустяк для всех, кроме меня. Главное, чтобы Евгений Викторович не начал выпытывать, кому и почему я отдал этот чертов йогурт. Но сам же сказал, что давить не будет. Разбирать с ним такое — выше моих сил. Мне с собой-то обсудить сложно, неловко, аж дрожь берет, а с кем-то другим — тем более.

А я ведь даже не мог сказать банальное «поделился с другом», ведь мы просто общались.

Сегодня Андрей меня выручил даже не дважды, а трижды: не дал умереть от «аллергии», не дал провалиться сквозь землю перед носом медсестры и не отдал меня в лапы хищника.

И как только у него получалось выходить сухим из воды? В столовке он, как только уловил мое беспокойство, незамедлительно выкрутился из ситуации. Точнее, выкрутил меня из ситуации. Я бы тоже хотел уметь так постоять сам за себя, сказать что-то вовремя, или вообще сказать хотя бы. А еще если и врать, то без моральных наказаний, лучше уж пусть будут физические. А вот это вот самоистязание собственными мыслями, с которыми приходилось каждый раз бороться, словно от этого зависела моя жизнь…

Нет, Андрей бал очень далек от этого. На него хотелось ровняться — никогда ни на кого не хотел ровняться, и вот.

Однако я понимал: возможно, Андрей и правда излучал сильную ауру, а возможно, он просто таким образом терял ее, пока она до конца не иссякнет. По идее, он был таким же вялым цветком, как и я. Как и Никита, и тот, у кого случилась эпилепсия. Нам просто необходимо, чтобы кто-то нас поливал.

Банальный йогурт не справится с такой задачей. Но сил Андрею немного прибавит.

С протеинами же, в конце концов.

*

Я медленно плыл под мутной, грязной водой, будто в глубоком темном болоте, и нужный путь было не разобрать. Отовсюду доносились глухие звуки, похожие на голоса, удары, крики. Я увидел маленький огонек и направился к нему, словно к маяку. Огонек становился все больше и больше, все ярче и ярче, и, когда я добрался до него, то не смог разглядеть даже собственные руки. Но от него не веяло теплом, он излучал лишь промозглый холод, пробирающий до самых костей. Внезапно свет начал гаснуть, и передо мной стала проявляться жуткая огромная морда рыбы-Удильщика. Она злорадно улыбалась, насмехаясь надо мной, и в следующий момент ее широкая пасть раскрылась…

А дальше — темнота.