5. Мутный (2/2)

Мне стало еще хуже от того, что он опять увидит меня в дурацком состоянии, как и в пятницу. Не в таком ужасном, как и тогда, но все равно было сложно управлять собой. По идее я должен открыть ему, но именно сейчас был не в состоянии сделать это: мои внутренние весы качались туда-сюда, не давая уверенности в том, правильно ли я сделаю свой выбор.

— Сейчас! Секунду! — крикнул я. Но понимал: это точно продолжится не секунду, и даже не минуту, потому что успокоиться и остановиться у меня не получалось.

— Я захожу, — и доктор приоткрыл дверь.

Я шагнул назад и, задев спиной подоконник, закрыл ладонями глаза, боясь того, что же произойдёт дальше. Будто так никто меня не увидит, а значит — меня тут нет.

— Все… Все плохо… — прошептал я, понимая, что он уже здесь. Контролировать себя все еще не выходило, ведь теперь оба моих страха одновременно сбылись, и одновременно я сделал то, что хотел.

— Та-а-к, что с тобой опять? — настороженно спросил доктор, зайдя в палату.

А я ведь даже толком объяснить не мог. Себе — да, ему — нет.

— Не могу выйти… — только и сказал я.

— Настолько тяжело? — задали мне вопрос.

— Да.

— Ага… И всегда так? — Я услышал два шага в свою сторону и напрягся.

— Нет.

— А сейчас почему? — недоумевающе спросил он. А мне было как-то стремно ему говорить про ЭСТ. — Это из-за слов Елены Сергеевны, что ли? Заведующей?

— Из-за них, да, — признался я, хотя правдой это было наполовину.

— Ага, понял… — Он прокашлялся: — Слушай. Ты не обязан делать все это прямо сейчас. Времени у тебя навалом. Ты пришел недавно и начнешь, когда будешь готов, окей?

Юрий Владимирович снова меня успокаивал, как и тогда, и почему-то у него это опять получалось. Я заставил себя размеренно дышать — вдох, выдох, вдох — и медленно опустил руки вниз.

— А если никогда не буду готов? — обреченно спросил я, сосредоточившись на ногах доктора: только сейчас заметил, что он носил зеленые кеды.

— Будешь, поверь, — он сделал шаг к изножью кровати.

— То есть, — мой голос будто осип, но я продолжил: — Если я не буду выходить, вы все равно будете понимать, что со мной?

— Ну-у-у, отчасти. — Он немного потоптался и сказал: — Сядь.

И когда я подошел к кровати, мы оба сели.

Юрий Владимирович ненадолго задумался. В руках он все еще держал планшет с расписанными листами и ручку, которой стучал по губам. Затем начал вкрадчиво говорить:

— Помимо запущенного ОКР у тебя еще и социофобия. То, что ты не выходишь, тоже показатель.

В меня будто укололи иголкой, и я вздрогнул. Не особо соображая, что сказать, я решил спросить:

— И что он показывает?

— Что надо что-то менять в лечении. — Доктор перелистнул страницу и начал что-то там старательно помечать. И будто не мне, а себе, сказал: — И надо найти причины всего этого, чтобы помощь была эффективнее.

— Мне, наверное, уже никто не поможет, — вздохнул я.

— Поможет.

— Кто?

— Ну с кем ты сейчас разговариваешь? — он отвлекся от писанины. — С нами, врачами. — И потом снова принялся что-то чиркать, приговаривая: — К психологу тебя еще отправим.

— Я по психотерапевтам даже ходил. И как видите, я здесь, — во мне проснулся сарказм. — Психологи разве вообще таким занимаются?

— Смотря чем «таким».

— Ну… Моими… Проблемами.

— Некоторые, да. Только нужно будет регулярно посещать.

— И как долго?

— Лечение — штука сложная. Быстрое — еще сложнее. И надо, чтобы ты тест кое-какой прошел…

— Какой?

Тесты я любил, они всегда имели четкие варианты ответов, не заставляя тебя что-то выдумывать самому, отвечая на вопросы. А еще можно было узнать, какие ответы верные. Жаль, в жизни такое невозможно.

— Кое-что уточнить надо. С психологом я поговорю, а он — с тобой.

И я что-то поник сразу. Такие тесты-то я еще не проходил — в них как найдут тут еще с десяток диагнозов, потом не отвертеться.

— Звучит не очень…

— Пока не думай об этом, все постепенно. — Он резко отложил в сторону предметы из рук и повернулся ко мне. Я отодвинулся. — Но и твои мысли нормальны.

— Почему? — нахмурился в ответ.

— У тебя явно прослеживается легкая депрессия, — произнес Юрий Владимирович.

— Боже… Сколько же их… — обреченно спросил я тихо сам себя.

И без сраного теста еще плюс один диагноз. Уже три.

— При депрессии свойственны негативные мысли и усталость. Так же тревога может быть. А у тебя еще и два диагноза сверху. Скорее, они даже вытекают один из другого.

— Что же делать… — снова себя же спросил.

Но Юрий Владимирович, конечно, меня слышал, ведь рядом сидел.

— Будем решать потихоньку. — Дальше он начал говорить слова, которые я сначала понимал, потом уже не очень, потому что гудела голова от переизбытка информации: — Для начала снизим тревогу. На обед поменяем препараты. Вот тут как раз и следи за самочувствием. Понял?

— Не все, пока каша в мыслях, — я мотнул головой, и каша еще сильнее перемешалась.

— И это тоже нормально, никто бы не обрадовался. Но нужно как-то улучшить твое состояние.

И тут меня все же нагнала мысль об ЭСТ, от которой аж в пот бросило. И решил спросить, потому что не спросить — сейчас было глупо для своих же загонов.

— Кхм… Кхм… А если мне не будут помогать таблетки?

— Не загадывай заранее, думай о том, что сейчас.

Супер совет. Еще бы сказал «не грусти».

— Постараюсь, — в десятый раз вздохнул я, чувствуя, что разговор вытянул из меня все силы, которых и так оставалось не много.

— Вот и славно, — Юрий Владимирович резко поднялся, а я подпрыгнул на кровати. — Сейчас капельница, — взял планшет с ручкой и начал давать наставления: — А ты отдыхай давай. Если что — говори. И да, глубоко дыши.

Я кивнул.

В дверь зашла Сонная медсестра:

— Ну что, готов? — спросила. Таким веселым голосом и так не к месту, что аж противно. Словно она мать Никиты.

— Да, — ответил ей.

— Ну, а я пошел, — сказал доктор и двинулся в сторону выхода, — засиделся.

Я проводил его зеленые кеды взглядом, пока они не скрылись.

Пока мне ставили очередную капельницу, я пытался разобраться, что сейчас чувствую. В голове и правда варилась каша из мыслей, и это даже было хорошо, ведь ни одна из них четко не выделялась и не забивала собой мозги. И чувства брали с них пример проявляясь то легким ознобом, то жаром с ног до макушки, то пульсируя кровью в венах. А закончилась вся эта какофония лишь тогда, когда я начал засыпать.

***

Разлепляя глаза, я пытался сообразить, сколько сейчас времени. Уже тихий час, или еще тихий час? Хотелось и дальше сладко спать, но то, что на улице было еще светло, и голос, орущий мою фамилию, намекали, что был обед и время лекарств. Я вздохнул и сел.

На этот раз у меня вышло вытянуть определенную мысль насчет того, что говорил Юрий Владимирович: мои чувства — нормальны. Возможно, он имел в виду, что человек, который простудился, чувствует боль в горле, и это нормально — то есть логично. Пройдут ли мои симптомы, как и боль в горле после простуды?

Что-то еще разобрать во всей каше у меня не получалось. Я был такой сонный, меня все еще крыло после капельницы, но я умудрился все же выйти и доковылять за таблетками. Из игровой комнаты доносились звуки бьющихся шаров и гогот.

К счастью, по пути туда и обратно кроме медсестер никто мне толком и не встретился, поэтому все прошло без приключений.

Вернувшись в палату, я решил лечь под теплое одеяло, так как из форточки сильно дуло прохладой. На чистую постель ложиться в ношеной кофте не хотелось, поэтому, с трудом стянув ее с себя, положил на нижнюю полку шкафа. Но когда резко встал, закружилась голова, и я, отшатнувшись назад, упал на кровать. Сразу подумал, что и правда пора еще отдохнуть, потому что засыпал прямо на ходу.

***

Не понимая, сплю или нет, я слышал голоса: кто-то кричал на меня, кто-то звал, кто-то отчитывал, а кто-то успокаивал. А может, и не меня. Не выходило разобрать. Я попытался вынырнуть из глубины, но толща воды надо мной так сильно давила, что было трудно даже пошевелиться. Будто лежал не на кровати, а на дне.

Приглушенный голос стал звучать все более отчетливо, и оказалось, что меня снова звали по фамилии на эти чертовы таблетки. Одна рука пошевелилась, вторая, и мои веки с трудом открылись. Сумерки. Значит, я проспал дольше тихого часа.

Заставив себя сесть, я опустил ноги и, нашарив тапочки, снова поплелся в лекарственную. Меня штормило в разные стороны, и ноги плохо слушались, но я старался держаться ровно и двигаться по прямой. Веки были настолько неподъемные, что еле-еле получалось видеть путь. Когда завернул за угол, показалось, что лекарственная находилась так далеко. Каждый шаг не приближал меня ни на сантиметр, и дорога казалась вечностью. Вокруг меня мелькали люди, которые двигались так быстро, а я так медленно, что те размазывались по обе стороны бокового зрения.

— Евгений, ты чего? — слегка взволнованно спросила Сонная медсестра.

— Просто спать опять хочется, — с трудом улыбнулся ей.

— Ну ты даешь. Все еще уставший или побочки? — высыпала мне в ладонь таблетки, а они размылись перед глазами в цветное пятно.

— Не знаю, — ответил я и вкинул их в рот.

— Поесть-то успел?

— Немного, — в очередной раз соврал я, но меня сейчас совесть вообще не гложила. Будто у меня и не было ее.

— Ладно, пей давай. — И взял стаканчик с водой, чуть не расплескав ее, затем поднес к губам и проглотил таблетки. — Ложись иди. А это тебе вдогонку, — мне снова всучили йогурт, и я чуть не промахнулся, желая взять его, но в итоге забрал.

— Угу.

— Точно все нормально? — спросила меня.

— Да, я в порядке, — снова улыбнулся и отошел от лекарственной.

Когда уже заворачивал в сторону своей палаты, то меня повело так, словно машину занесло на повороте, но я успел приземлиться руками на большой стол. Вокруг меня все плыло, и я вместе с ним. Собравшись с силами, я оторвался от стола и все же смог сделать пару шагов, однако под слова «ребята, помогите ему» в моих глазах потемнело — и все. Меня будто не стало.

Но потом, словно в параллельной вселенной…

Ноги заплетались, будто они длинные-длинные, и иногда проскальзывали пальцами по полу. Рядом чувствовалось чье-то дыхание. Я попытался хоть как-то уловить реальность, но она вечно ускользала, словно скользкая рыба из рук. Глаза слегка приоткрылись: меня окружали лишь мутные образы, будто я и правда находился под водой. Попробовав сосредоточиться, лишь смог осознать, что кто-то помогал мне идти, перекинув мою руку через свое плечо. Приподняв голову и взглянув на его лицо — ничего толком не увидел. Мои глаза закатывались, и я под какой-то сладковатый аромат с запахом табака, который еще сильнее усыплял, снова отключился…

*

Стоя на обрыве спиной в неизвестность, я смотрел на заходящее солнце. Оно становилось кроваво-красным, размазывая акварель по горизонту. Таким оно и отпечатается в памяти, навсегда лишив ощущения тепла. Оставалось только попрощаться, на этот раз не говоря «до встречи». Раскинув руки в стороны, я на секунду задержал взгляд и, закрыв глаза, упал назад — в темную пропасть.

*

Боль заставила меня очнуться. Желудок снова зажгло и так сильно, что я промычал что-то нечленораздельное. Когда открыл глаза, увидел, что вокруг лишь темнота. Ночь? Руки были раскиданы в стороны, свисая с краев кровати, и кисти онемели. В голове летали мутные воспоминания…

Рыжий, ЭКГ, уголок губ, ЭСТ, доктор, что-то еще…

Казалось, будто вчерашний день был так давно, что подробностей и не вспомнить. Словно я проспал полжизни или около того. Но это, конечно, не было правдой.

Сев, я потряс головой, и меня чуть не стошнило. Да тошнить то было и нечем, о чем яростно напоминал мой желудок. Видимо, из-за того, что я давно нормально не ел, у меня состояние хуже некуда. И боль, и тошнота, и сильное действие таблеток. Явно, меня штормило из-за этого, и случился обморок — тоже. У меня они уже случались, просто не сразу получается оклематься и сообразить, что вообще произошло. Но сейчас я уже понял: сильно упало давление.

По рукам пробежали мурашки, возвращая чувствительность, и я, подогнув к себе ноги, укутался посильнее в одеяло. Немного морозило. Сидя в темноте, я уставился в окно. Там, в небе, светила луна. Значит, немного распогодилось. Но меня это как-то особо не успокаивало. В этот момент чувствовалось одиночество, которого сам же всегда и добивался. Но сейчас я почему-то жалел об этом. Хотя завтра снова буду всех избегать, буду прятаться и бояться.

Социофобия. Я настолько странно себя вел все время, что этому даже название имелось в списках диагнозов. Конечно, где-то глубоко, ютились подозрения, но постоянные отмазки будто защищали меня от осознания этого. Все сваливал только на ОКР, боялся только его, а в итоге делал все совершенно не так. До разговора с Юрием Владимировичем мне никто — никто — не пытался открыть глаза, потому что сами ничего толком не видели. Никто же за мной особо и не следил из предыдущих врачей. Приходилось копаться в себе — и в итоге закопал себя так глубоко, что теперь казалось, что и не выбраться совсем.

Каждый раз мне дарили надежду, и все зря. Она лишь улетучивалась, оставляя пустоту внутри, которую не получалось заполнить ничем, кроме как недоверием и страхом.

Депрессия? Ее ставят каждому второму, наверное. Но если она у меня и правда сейчас была, возможно, она сопровождала меня и намного раньше? Я так свыкся со своей жизнью, что считал весь свой негатив частью себя. А ведь откуда все пошло и почему? Как теперь мне распознать, что именно со мной не так?

Возможно, если уж Юрий Владимирович хотя бы рассказал мне чуть больше о том, что со мной, то и местный психолог тоже скажет что-то новое. Только как открыться, если я ни с кем не мог этого сделать, ни с одним психотерапевтом. Мое недоверие никуда просто так не денется. Мои навязчивые мысли — тоже. Мои действия, мое непонимание. Непонимание других.

Оставалось только поверить надежде — последний раз.

Дневник я там открытый или нет, возможно, если кто-то расшифрует мне информацию в нем, то это поможет лучше в себе разобраться? Раз у меня самого не получалось.

Но для этого нужно доверять человеку, что я тоже делать не умел.

Боже, да что я умел-то вообще и как дожил до своего возраста?

А еще я уже не представлял, как мне с утра в принципе выходить из палаты. Ведь там — в коридоре — мне стало плохо, и опять при всех. По крайне мере, при многих. Уже ослушался Юрия Владимировича и не проследил за своим состоянием. Никому ничего не сказал.

Вздохнув, я снова откинулся на кровать и свернулся в комок из себя и одеяла.

Однако, вчера мне кто-то помог. С одной стороны — это хорошо, а с другой — это ужасно, просто ужасно. На мне будто отпечатались невидимыми пятнами все касания другого человека, но я находился в отключке и ничего почти не видел. Будто и не происходило всего этого, просто остались последствия, хотя на этот раз больно не было.

Но все-равно завернулся в одеяло еще сильнее, словно меня кто-то сейчас видел, и невидимые для меня следы на теле — тоже.

Сейчас мне казалось все, что происходило со мной, до жути диким. Диким именно для меня, ведь именно я и выбрался из клетки. Вокруг пугающие джунгли, как в переходе-тоннеле с огромными окнами, а я — тот самый маленький мальчик, которого бросили на произвол судьбы.

Нужно было найти в себе силы двигаться дальше и использовать все возможности. Как делал это Никита, как пытался делать Андрей. И не исчезать.

***

В итоге я не спал всю ночь. Ну, почти. То засыпал, то просыпался, то снова засыпал, и так по кругу. Собственно, как и весь вчерашний день, только никуда не выходя из палаты. Наутро я чувствовал себя разбитым, уставшим, с больными желудком, головой и глазами из-за линз. Зато, наконец заметил, что на тумбочке стояло два йогурта, которые мне вчера всучили и про которые я совершенно забыл. А один из них, видимо, уронил при обмороке. Наверное, тот, кто мне помогал, его и притащил вместе со мной.

Ох… Даже думать уже не хотелось об этом, и так полночи только и делал, что прокручивал в голове мысли обо все подряд, что казалось, скоро отсохнет мозг.

Но сохли только мои глаза. И перед тем, как пойти умываться и мыть бутылки с йогуртом, я с наслаждением сменил линзы на очки. Лучше вообще только в них тут ходить, учитывая, что я только и делал, что спал…

Когда уже минут двадцать с трудом пытался мыть бутылки одной рукой, заходила Сонная медсестра и, поинтересовавшись о моем самочувствии, сказала, что до обеда подойдет доктор и чтобы я никуда не убегал.

Ха. Ха.

После она радостная удалилась из палаты, видимо, уже предвкушая уход домой.

Йогурт с голодухи показался мне нереально вкусным, и я выпил сразу оба. Моему желудку немного полегчало. Даже после утренних таблеток не так сильно тошнило. В тумбочке, конечно, остался последний батончик, но от него еще сильнее бы тошнило уже — он был с глазурью и слишком сладкий.

Однако моего запала хватило ненадолго, и он начал спадать после йогурта, потому что бессонная ночь давала о себе знать. Хоть я и проспал кучу времени вчера, но, так сказать, сытый живот разморил и еще больше клонил ко сну.

Я только и успел, что поговорить с доктором до обеда, который мягко отругал меня за молчание и сказал, что снизит дозировку. Мне, конечно же, было крайне неловко и стыдно, что все так вышло, но не долго: я уже еле сдерживался, чтобы не уснуть. Капельницы мне на сегодня отменили, а я и без них прекрасно справился с выполнением новой собственной нормы сна, в чем мне помогли еще и обеденные лекарства.

В общем, весь вторник прошел, будто во сне, из которого у меня все никак не получалось выбраться. Я опять спал на ходу даже после тихого часа, с учетом того, что дозировку мне снизили.

Среда не предвещала ничего нового, поскольку ночью я вновь крутился и вертелся в кровати, а значит, днем мне снова будет сложно открывать глаза и в принципе нормально функционировать. Увидев меня, доктор сдался и сказал, что перенесет этот препарат на ночь, иначе я скоро размажусь по коридору. Мне полегчало, ведь наконец не нужно будет шататься туда обратно как амеба и не проминать собой кровать. Но вот то, что он сказал после этого, меня очень расстроило.

Во-первых, он снова что-то там поменяет в схеме, а во-вторых, уже завтра у меня по плану — встреча с психологом. Я совершенно не был готов ни к тому, ни к другому. У таблеток меня беспокоили новые побочки, а у похода к психологу — беспокоило все. Я вроде как осмелился двигаться дальше, но когда наступает вот такой важный момент, то опять начинаешь сомневаться и нервничать.

Но у меня оставалось время аж до завтрашнего дня, и я решил, что сейчас мне думать вредно, поэтому позалипаю лучше в телефон, который уже, наверное, сперли с того стола. Да и наушники пора было подзарядить.

Пока прокрадывался к столу, только тогда дошло, что я уже залипал, но не в телефон, а в принципе. Но в любом случае пора было его отыскать и забрать. Когда подошел к розеткам, услышал, как в коридоре со стороны тоннеля шли люди, и один из них говорил что-то типа «держись, еще немного». Я поставил на зарядку наушники и быстро пробежался взглядом по кучке проводов с чужими телефонами. К моему счастью, мой лежал под всем этим месивом целый и невредимый, но недостаточно заряженный. Зарядку снова вытащили, что не удивительно.

Когда те люди начали подходить к перекрестку, я увидел нескольких пациентов, а среди них какой-то парень в форме, как у медсестер, помогающий передвигаться Андрею…

Андрей шел еще хуже, чем обычно. Точнее, сам он почти и не шел, его поддерживали и вели примерно так же, как и меня недавно.

Из моей руки выпал телефон, с грохотом падая на стол, и я испугался. Нет, не того, что сейчас кто-то заметит меня, а того, что именно я заметил в глазах Андрея, когда тот повернулся в мою сторону.

Он ненадолго посмотрел на меня, будто пытаясь сосредоточиться. Его взгляд уже не припечатывал меня к месту, на лице не было и тени той легкой улыбки, которую я запомнил в прошлый раз. Сейчас Андрей тоже видел лишь мутные образы, среди которых находился и я.