Часть 6 (2/2)
Дудки! В конце концов, кому нужнее номер?! Ему или Фэллу?!
— Ты скажешь что-то или нет?! — Ващаев всплеснул руками.
Фэлл молчал, потупив глаза в пол. Не услышав ответа, Ващаев сплюнул на манеж и направился в сторону форганга.
— Не ожидал, что ты так обабишься! — бросил он напоследок через плечо.
Фэлл обессиленно опустился на манежный бортик. Спрятал лицо в ладонях, издав жалкий всхлип.
— Ярость вам больше к лицу, чем это, маэстро. В злости вы мне напоминаете Бетховена.
— Ты чего-то больно остроумный, — невнятно донеслось из-за ладоней. — Думаешь, я сейчас с тебя семь шкур не спущу?!
— Спустите, еще как, — Саша часто закивал и присел рядом на бортик, тронув Фэлла за плечо. Тот тут же вскинулся и сбросил руку, одарив чистым, как спирт, презрением. Но это ничего. Пусть злится, да побольше. Зато этим вечером к стакану не притронется.
12Кабинет Лазаревича напоминал позабытый живой уголок. В клетке на столе скакали по жердочкам красноклювые амадины. На тумбочку, вместо журналов и документации, взгромоздился пузатый с мутноватым стеклом аквариум. Там почивал на пенсии здоровенный анциструс, намертво присосавшийся к одному месту, и усатый, прямо как его хозяин. И щебечущие, и безмолвные обитатели кабинета будто уставились на Гиршу. Тот выглаживал пальцами сложенный книжечкой листок — их с Сашей творческую заявку — да так, что тот чуть не порвался в местах сгиба.
— Да, Фэлл, умеешь удивить, — Лазаревич барабанил пальцами по стеклу на столе: зеленое сукно только потому и прожило столько лет, — Мы с тобой условились, чтоб ты сухой на прогоны ходил да ассистентку, в шкаф влезающую, нашел. А тут! Вон как разошелся, седина в голову, бес в ребро!
— Сам себе дивлюсь, — Гирша призвал на помощь некогда обаятельную улыбку, но, кажется, получилась какая-то несуразица. — Взять и на старости лет придумать сюжетный номер… это было непросто.
— Непросто! — передразнил его Лазаревич и со скрипом откинулся в кожаном кресле. — Непросто ты мне сделал, дружок. Ну, утвердит комиссия твой номер. Полтора месяца до начала сезона! Чтобы направить заявку во Всесоюзную дирекцию, а потом на утверждение в Союзгосцирк!.. Ты хоть понимаешь, какой это будет бюрократический дурдом?!
— Дурдом, да… — Гиршу так и подмывало махнуть на все рукой, но что-то боролось внутри. В конце концов, это он пришел просить Лазаревича об услуге, а не наоборот. По уму им с Сашей нужно хватать манатки и дуть в Москву: оббивать по очереди пороги художественного отдела, режиссерской дирекции, худрука и, уже на последнем издыхании, самого Главка. Лазаревич мог сократить эту эпопею до трех телефонных звонков. Ключевое слово — «мог». — А вообще, по старой дружбе попроси нам репетиционный период без предварительной подготовки. Реквизит новый не нужен, все есть. Да и я, кх-м, артист опытный, могу и режиссером номера побыть. Ты же меня знаешь. Сдюжим.
— Это ты прям в точку попал! — затряс мясистым пальцем Лазаревич. — Я хорошо тебя знаю. Даже слишком. Сначала будешь работать денно и нощно, на износ, аки стахановец. Потом срыв, истерика — и опять мне тебя из запоя выковыривать.
— А ведь вторую неделю ни капли в рот! — с укором в голосе сказал Гирша и уставился в пол. Внутри его трясло. Трясло каждый раз, как кто-то лез к нему с «отеческой» заботой. Не надо заботы. Когда надо, он сам себя вдоволь пожалеет. Многое он хотел высказать Лазаревичу и насчет его «гениальной» затеи приставить к нему Сашу, да только фитиль уже весь прогорел. Ради номера он готов закрыть на это глаза.
— Тебе нужен новый номер или нет? Сам же твердишь, что сборы даже в кассу не падают — сразу улетают на текущие. Хоть зал до двух третей заполним.
— Ладно, не серчай! — Лазаревич против своей природы отлип от кресла и, перегнувшись через стол, похлопал его по рукаву. — Извини, если чем задел. А этот, паренек-то твой, думаешь как, справится? Я не против доплачивать ему, но потянет ли сразу два номера за одну программу-то?
— Этот парнишка заставил Коваленко тренировать двойное заднее, о чем еще тут говорить? — Гирша умолчал о своей скромной роли в этом достижении. — Молодой, с претензией, комсомолец, таким все по плечу.
— Может ты и прав, — как бы больше самому себе говорил Лазаревич. — Хочет товарищ раскрыться в чем-то новом — пожалуйста! Номер у вас с искрой, живой. Прям старой школой пахнуло. Режиссерскую комиссию пройдете без скрипа, в главке сложнее… но ладно, есть у меня в Москве знакомцы, пособят по старой дружбе.
Лазаревич выговаривал последние слова отчетливо, с расстановкой, будто отсчитывал костяшки на деревянных счетах. Гирша про себя прикидывал, сколько звезд должно быть на армянской десятилетней выдержке благодарности, которую он впоследствии поставит на этот стол. Но тогда это казалось чем-то мелочным, несущественным.
— …так, с художником-оформителем и замом постановочной части потом обмозгуете все вместе.
— Я не позволю ничего выбрасывать из нашего номера, — сухо отрезал Гирша.
— Какой орел, а?! — покачал головой Лазаревич, обращаясь к щебечущей в клетке амадине. — Номер толком не утвердили, а уже с кулаками защищает. Никто твое детище резать не будет, но показаться людям надо.
Гирша не стал спорить. Ну надо людям чувствовать себя нужными. Тем более что к художнику он и так собирался идти за костюмом для мальчика-гавроша.
— Комиссия соберется со дня на день, пошлем твою заявку спешной почтой, авось успеем, — И, чуть сощурившись, Лазаревич спросил. — Ну, с Геком все понятно, фамилия покоя не дает, да и амбиции, куда ж у нас без них. Но а ты скажи, так, между нами. Тебе-то накой на старую жопу такое счастье?
— Смеяться будешь, но чуда какого-то хочется. Почувствовать на миг азарт молодости. Кураж, чтоб его! Пока не списали на пенсию.
— Да какой там смеяться, кто того не хочет? Меня самого нет-нет да тянет сделать верхом кружок другой, да вот, — Лазаревич похлопал кожаную обивку кресла, — сидячая работа жизни не дает. А ведь были времена. Н-да.
Лазаревич отодвинул кипу бумаг со стола и уставился на пожелтевшую фотокарточку, давно упокоившуюся за стеклом, как за гробовой плитой. На ней застыл в прыжке со скакалкой в руках поджарый мужчина. И это все над блестящим крупом скачущей во весь опор лошади-тяжеловоза. Гирша еще застал времена, когда имя Григория Лазаревича Эфрона украшало уличные афиши. Его «Летучий эскадрон» покорил не один барьер, но костыли оказались непреодолимой планкой даже для него. Так травма усадила Лазаревича в директорское кресло, а афиши и фотокарточки загнала ветшать под настольное стекло.
Гирша молча наблюдал, как Лазаревич трепетно проводит пальцами по стеклу, и понимал, что не вынесет разлуки с манежем. Он и так уже раз всерьез подумывал расстаться с ним. Не смог. Как бы ни были постылы жизнь на чемоданах, склоки с реквизиторами, полные зависти взгляды коллег в годы успеха — он ни за что не променял бы свое ремесло на тихое прозябание, дожитие в четырех стенах. Уж лучше сразу смерть.
С благодарностью, правда, заминка вышла. Бросив гиблую затею отстаивать километровую очередь в винно-водочный отдел ЦУМа, он отдал три красненьких спекулянту за углом. Дорого, придется затянуть пояса, но а чего он хотел — достать пятизвездочный армянский коньяк двадцатилетней выдержки! Довольный, Гирша вернулся в гостиницу и поставил бутылку к себе на тумбочку. Сашу он не застал: видать, задерживался на тренировке. Ладно, обрадует его позже, а пока на этой волне хорошего настроения он снял с гвоздя поводочек и повел Анфису на небольшой променад в сквер неподалеку. От долгого недогляда и жизни в четырех стенах та разленилась и порядком обрюзгла, так что пора было растрясти старушку. И себя заодно. Но хорошее настроение на то и хорошее, что длится недолго.
Когда он вернулся, то застал Сашу, дожидавшегося на кровати. Смотрел взглядом прокурора, не иначе. На прикроватной тумбочке стояла бутылка армянского коньяка. Откупоренная и опустошенная.
— Маэстро, у нас был ясный уговор, что отныне вы ни капли в рот не берете, — начал свою обвинительную речь Саша. — И что я вижу?! Вы грубо попрали наш уговор ради сиюминутного соблазна!
— Коньяк. Где, — стараясь не терять самообладания, процедил Гирша.
Саша с торжествующим видом выпалил:
— Вам уже не имеет смысла беспокоиться. Я вылил эту гадость в раковину. Извините, но партия и страна взяли курс на борьбу с пьянством! А крутые времена требуют крутых мер!
— Еб… дубина стоеросовая! — Тут уже никакое воспитание не спасет. Гирша подошел к умывальнику и потянул носом воздух. Действительно, из слива доносились терпкие нотки. Очень дорогие нотки.
— Опять бранитесь? Что ж, валяйте. Ради вашего здоровья я и не такое снесу.
— Это не мне бутылка была, а Лазаревичу! — рявкнул Гирша. — Он было согласился взять наш номер как есть, и это в такой аврал. Пара его звонков в Москву — и все было бы улажено. Было бы.
Саша мгновенно изменился в лице:
— То есть вы не собирались…
— Шары заливать?! — огрызнулся Гирша. Схватив бутылку с тумбочки, он затряс ей перед носом Саши, как погрызенным ботинком перед щенком. — Конечно, с тобой только спиваться остается!
— Я… ошибка вышла, маэстро, что ж делать теперь?
— Ошибка у него, Жеглов недоделанный! — Гирша уже не злился, скорее брюзжал. Но науку мальцу преподать надо, куда тут денешься?
— Что делать? Иди отвинчивай сифон, там должна большая часть задержаться, а недостачу разбавим чекушкой кагора.
Саша снялся с места и неверным шагом направился к умывальнику.
— Ты в самом деле такой дурак или прикидываешься? — хватился Гирша, потянув Сашу за рукав к себе. — Да успокойся ты, сочтемся с Лазаревичем как-нибудь опосля, свои же люди. Чуда с размножением бутылок я не явлю, но все же.
— А жаль… Что, правда наш номер берут? — неуверенно спросил Саша, садясь с Гиршей на кровать.
— Берут, как есть берут. Голова у тебя работает что надо, только сбоит временами. Так что готовься, работы будет много.
— Я не подведу, маэстро, — сказал Саша, и Гирша почему-то нисколько не сомневался в его словах, — А за бутылку должен буду. Не обсуждается.
Саша сдержал слово. Гирша не знал, откуда Саша достал деньги, то ли у родителей выклянчил, то ли пошабашил где, но через две недели точно такая же бутылка стояла на прикроватной тумбочке.