Часть 7 (1/2)

13С той поры, когда аттракцион Фэллов закрывал второе отделение программы, минуло пять сезонов. Пять сезонов запоя, сожалений и закапывания мастерства. А ведь когда-то «Пропавшая муза» составляла успешную конкуренцию «Невидимке» Ротиани, «Водной феерии» Символокова. Да даже иллюзионам Кио, в которых ассистентов было занято больше, чем человек во всей труппе.

Гирша знал, что нынешний номер не мог тягаться с его былыми аттракционами, занимавшими все второе отделение, и на которые люди прицельно покупали билеты. Вздор. Номер был слабый по иллюзионной составляющей, но вполне потешный и не требовал ни дорогостоящей аппаратуры, ни кропотливой работы инженеров. Скорее, это было антре с элементами иллюзиона. Но Гирше нравился изменившийся формат. Чем меньше народу, тем лучше. Возрождать собственную команду и брать новую тонконогую ассистентку, которую он, несомненно, сравнил бы с Тери — увольте. Ему хватало седых волос.

— Маэстро, а если им не понравится?..

Саша наматывал круги по его маленькой гардеробной, разыгрывая трагедию. Уже в гриме и сценическом платье: в мастерской ему наспех переделали из старого костюма бежевый костюмчик а-ля Гаврош Виктора Гюго, который слегка маломерил — но то для образа, и вручили потрепанный картуз. Под глаза Гирша нанес ему красных теней, будто веки воспалены от тягот уличной жизни, но глаза по-лисьи подвел, с первого раза нарисовав сносные стрелки.

По авизо их номер шел в первом отделении, а воздушный полет значился во втором, после антракта. Саше хватало времени, чтобы переодеться, размяться и присоединиться к гимнастам.

— Не понравится — снимут. Делов-то. Стручку будет больше работенки. А я пойду дворы мести. Лучше уйти на три года раньше, чем на день позже, — отмахнулся Гирша, стараясь выглядеть нарочито равнодушным. Саше, наверняка, невдомек, как под перчатками противно потели ладони, и бешено стучало сердце. И к лучшему.

— Разве вы не должны меня подбадривать?! У меня сегодня дебют, знаете ли.

— Пойдешь праздновать с товарищами?

— Нет. Пойду с вами в гостиницу после парада-алле, — буркнул Саша, и Гирша не понял, всерьез ли тот. Странный мальчик. Гулять бы да гулять, в его-то годы.

Последний раз Гирша глянул на себя в зеркало. Лицо выглядело немногим лучше серой овсянки размазни в вагоне-ресторане. Но Его Величество Грим скрыл плачевные следы недавней беспутной жизни. Что до внутренних… Тут одной пудрой не отделаешься. Поправив галстук бабочку из синего атласа, он проверил «толщинку» — бутафорское пузо со спрятанными в него голубями. Голуби не жаловались.

В артистическом фойе бурлила жизнь, артисты уже готовились ко второму отделению: подтягивались на кольцах Славики, упражнялись на матах чета акробатов Свиридовых, муштровала своих четвероногих коллег Наташа, тут же путалась под ногами подрастающая смена — мальчишки и девчонки. Гирша надеялся прошмыгнуть незамеченным, но не тут-то было.

— Тятя, покажи чудо? — Надо же встать этой сеголетке на его пути! Алиса, дочка Свиридовых, уставилась на него широко распахнутыми глазами. Тыча в цилиндр на его голове, спросила. — Правда, что у вас там кролик живет?

Гирша переглянулся с Сашей, но решил подыграть:

— Увы, милая, кролика сегодня нет дома. Но он оставил тебе гостинчик.

И в руке Гирши появилось наливное яблоко. Весело взвизгнув, Алиса засверкала пятками к матери, хвалясь подарком. Хоть бы спасибо сказала.

— Пошли-ка быстрее, — бросил через плечо Гирша. — Еще пара-тройка таких девочек, и мы без реквизита.

— Как думаете, она сильно расстроится, когда поймет, что яблоко — фальшивка?

— Ничего, пусть привыкает к взрослой жизни.

Когда шумное фойе осталось позади, уже у самого форганга Гирша замер, прислушиваясь к доносящемуся со стороны манежа шуму. Как раз выступала Нонна Заславская со своей галдящей братией — попугаями. Но не к их хриплым вскрикам прислушивался он, нет. Он слушал зал: по одному только гулу толпы можно понять, благосклонно примет тебя зритель или станет зевать. Все равно что слушать грудь пациента через фонендоскоп. Что ж, кажется, пациент был в добром здравии.

— Ба, Фэлл, даже не опоздал! — поприветствовал его Лазаревич и проковылял к ним со своей толстенной телескопической тростью. Трость была его неизменной спутницей после травмы. Но то ли из своей гордости, то ли из глупости, Лазаревич старался опираться на нее как можно реже. Как директор при первом и крайнем представлении он провожал каждого циркового артиста из-за форганга на манеж. Традиция!

— Чтобы такая бутылка коньяку и пропала зазря?!

— Художественный совет и без нее бы одобрил. Да и я в тебе не сомневаюсь. Старый конь борозды не испортит! — И ткнул его набалдашником трости в «толщинку». Гирша тут же прихватил живот руками — голуби возмущенно ворковали. — А ты как, Александр? Каково вольтижеру Геку дебютировать не в своем жанре? Свернул с родительской стези, да?

— Еще чего. Меня на оба номера хватит! — Саша выпятил грудь.

— А ты прав был на его счет, — подмигнул Гирше Лазаревич. — Амбициозный. Присматривай за ним хорошенько.

— Присмотрю, — пообещал Гирша. Ох уж этот Лазаревич. Обоих приставил друг за дружкой присматривать.

Заславская закончила выступать и зашла за форганг с двумя попугаями на плече. Остальных на жердочках внесли униформисты. Поравнявшись с Гиршей, она присела на корточки, что было крайне смело при длине ее юбки, и заворковала со своими подопечными, запертыми в бутафорском животе.

— Смотри у меня, птиц моих не угробь! — вмиг похолодевшим тоном обратилась она к Гирше. — Это тебе не сонный кролик в шляпе, я их месяцами натаскивала.

Гирша в сотый раз мысленно проклял себя за то, что был вынужден брать реквизит (в данном случае — голубей) со стороны. Но один месяц — крайне малый срок для того, чтобы выдрессировать пустоголовых птиц не разлетаться кто куда. Даже для него. Потому, сглотнув обиду, он выдавил:

— Попрошу кроликов не обижать. А насчет голубей не переживайте. Хуже этого, — Гирша многозначительно кивнул в сторону блюда с бутафорскими тушками запеченных рябчиков, — им не будет.

Лицо Заславской вспыхнуло ярче реактивного двигателя, но вот звук, как водится, не поспевал: Жорж объявил их выход, представив скромно по имени и фамилии. Даже спустя пять лет Гирша никак не мог привыкнуть, что объявляют не «чету Фэллов».

«Надо будет подобрать нам псевдонимы, если не провалимся. Если провалимся — тоже».

Униформисты вынесли столик, а Жорж, волей-неволей игравший роль официанта, накинул салфетку на правую руку. Незавидная участь шпреха: подыгрывать артистам в любых номерах, будь то коротенькая реприза или целое антре.

— Помнишь фразу, которую нужно сказать? — спросил у него начальствующим тоном Гирша.

— Не смотри, что лыс, с памятью у меня полный порядок, — не без яда в голосе ответил Жорж. Ой, да пусть намекает, сколько душе угодно. Уж коли Фэлл работает, то не позволяет халтурить никому. Но, видимо, Саше и без него хватало. Переминался с ноги на ногу, чесал голову то там, то сям, блуждал взглядом.

— Перед смертью не надышишься, — не нашел ничего лучше сказать Гирша. — Меньше думай — и будешь смешным, у тебя это отлично получается.

Кажется, кислая пилюля подействовала, и Саша слегка раскрепостился:

— А вы злитесь хорошенько. Отрицательные эмоции вас красят.

Гирша хотел сострить в ответ, но униформа уже вернулась, и надо было выходить.

С тросточкой под мышкой, он шагнул в кружочек света. Глазами Гирша не видел, но затылком ощущал тысячи прикованных к себе взоров. Только теперь он осознал весь ужас своего положения. До сих пор работа была повинностью, которую он выполнял за «галочку». Но этот паршивец, Саша, под видом замарашки начищающий ему штиблеты, все это бесповоротно сломал. Так что притопнул ногой на него он вполне искренне.

«Иди-иди, Гаврош, к себе на трапецию, отдуваться будешь только так!»

Несколько ловких движений — и трость, цилиндр и накидка заняли свои места на вешалке. Надо же, с первой попытки. Зрение и координацию еще не пропил. Тут настал выход Жоржа. Круглый, раскрасневшийся, как бакинский помидор, он выкатился на манеж, причитая:

— Опять эти гости! Работать не дают!

Гирша снова и снова тыкал пальцем в меню, на что Жорж гавкал:

— Не поставили! Не положено! Не держим!

В зале — ободряющие смешки. В самом деле, кто ходил в ресторан, тот поймет.

— Тогда просто воды! — воскликнул Гирша и стащил с руки Жоржа салфетку

Дождавшись, пока тот уйдет «по воду», он накрыл столик салфеткой. Как там? Фокус-покус — и на ранее пустом столе очутились ведерко с шампанским и блюдо с всевозможными фруктами и дичью. Как говорится, главное — не суметь купить, главное — уметь «достать».

В оркестровой раковине заиграли фокстрот «Джон Грей». Гирша стал, причмокивая и смакуя, резать ножичком воздух и отправлять его в рот. Саша висел над ним Дамокловым мечом, готовясь запульнуть в него круглыми обувными щетками — сколько битых часов они истратили, чтобы руки элементарно привыкли к такому диковинному реквизиту! Но первая щетка полетела «в молоко».

Гирша на всякий случай поднял голову, чтобы строго взглянуть на нарушителя. Затем накрыл еду салфеткой, подобрал упавшую щетку и, превратив ее в цветок, вставил в пустующую бутоньерку. Саша на трапеции вовсю кривлялся, какой он голодный и несчастный: наглаживал свое тощее пузо и строил грустные рожи, громко охая и вздыхая. Публика заулюлюкала, чтобы он бросил в буржуя еще пару щеток. Саша поспешил исполнить просьбу толпы. Только гаденыш снова умудрился заехать ему щеткой в лоб, хотя они четко обговаривали: бросать в руки! В руки! Обезьяна пахорукая.

Остальные прилетевшие щетки Гирша поймал, мрачно закатывая рукава.