II Надлом (2/2)

— А-а-а-а-ах! — на пальцы брызнул горячий сок, и господин кусает губы, лишь бы не кричать слишком громко. Всё тело содрогается в экстазе, но он не останавливает руку. Потому что ему всегда мало.

Так быстро кончил от этих навязчивых мыслей и так стыдится этого. Это ведь не его мысли. Не его. Он не такой. Это всё животное внутри. Нет, этого больше не произойдёт, Данзо больше не будет этого делать. Он придёт к Орочимару и потребует провести эту процедуру, пусть они успокоятся, пусть оставят его в покое. Может Орочимару сможет ввести советника в кому на весь месяц, чтобы метки пропали и всё это наконец закончилось? Данзо ведь мог ему соврать. Только Орочимару ни за что не согласится, он переживает о здоровье пациента и друга, ему плевать на принципы и гордость Данзо, ведь для него это не более чем мусор, ухудшающий его здоровье. Но ведь он не может по-другому, он ведь всю жизнь так жил, с чего Орочимару решил, что Данзо так просто примет эти перемены? Да ведь лучше смерть, чем такая жизнь! Это же не правда, он не такой, он же не омега, он не омега, он альфа низшего звена, он не омега, кто угодно, но не омега.

— …одного не хватает, — лихорадочно дышит он. — Господь милосердный, я не хочу туда идти. Только не это очередное унижение.

У него есть выбор? Он ни за что не пойдёт на самоубийство. Орочимару не согласится весь месяц держать его в коме, и не сделает процедуру, потому что узнает про ложь. Данзо бессмысленно ему врать, он всё узнает через обследование. Где-то же должен быть выход, хоть что-то он мог сделать? И чувствуя, как не может остановить руку, вновь и вновь заставляя себя содрогаться и порывисто стонать, — окончательно осознаёт своё положение. Либо это, либо терпеть весь месяц эту пытку. Лучше он переступит свою гордыню. Он боится впасть в помешательство, чтобы снова позволить альфам делать что вздумается. Будет грамотнее если Данзо сможет это контролировать. Ничего страшного, его никто не увидит, он запрётся в комнате и не выйдет пока ему не станет лучше. Если так, то ему придётся войти в логово Лорда Тьмы. Данзо молится не встретить то садистское чудовище, которое там обитает.

***

Итачи и Шисуи жили в десяти минутах друг от друга. Квартал Учих большой и значительно разросся за шестьдесят лет. Раньше Данзо и Кагами полностью обегали его за пятнадцать минут. Манабу не поскупился средствами ради увеличения своих владений. Данзо раньше хорошо знал этот район, они с Кагами нашли множество тайных улочек и проходов, где прятались или играли в шпионов. Что-то здесь изменилось, но некоторые проходы остались прежними. Данзо вновь воспользуется ими, только бы не попадаться никому на глаза. Если хоть кто-то услышит его феромон — он крупно вляпается. Не то чтобы он уже не вляпывался и теперь терпит последствия этого. Только вот быть изнасилованным Фугаку и его подчинёнными он не хочет. Омега внутри этого очень хотела.

В доме Барона оказались родители братьев, господин Шимура не переживал об этом, главное, чтобы не было этих двоих. Фугаку и Микото его не услышат, поступь его тихая и невесомая. Аккуратный прыжок в окно, Итачи никогда его не закрывал из-за своего феромона. Саске головокружения не чувствовал из-за своего, но обоняние Итачи острое и он слишком ярко чувствует запахи. Поэтому он и курил. Хотя оправданий этому Итачи, с годами, нашёл больше.

— Какой бардак, — хмурится советник. — Он даже когда работал на меня в своём кабинете бардак устраивал.

Но здесь так им пахнет… Сильно пахнет. Ещё тяжелее и ощутимее, чем в комнате Шисуи, ведь вещей, пропитавшихся феромоном альфы здесь куда больше, и они разбросаны повсюду. Изумительно. Сладковатый шлейф ванили, крепкого кофе, сигарет и томное курение древесного сандала. Глубокие кальянные пары специй. Элегантный, горячий и загадочный феромон, под стать своему владельцу.

Комната Итачи тёмная, окна всегда зашторены и свет редко включается. Рядом с кроватью, на тумбе, стояло радио, с едва слышимой музыкой и три чашки с кольцевыми пятнами кофе. Радио включено всегда, чтобы Итачи никогда не лежал в тишине, слушая болезненные мысли. Постельное бельё смято, стены вокруг кровати щедро исцарапаны когтями, это выглядело жутко, будто безумный зверь рвался на волю. На противоположной стороне комнаты стояла клетка, в ней спали чёрные мыши. Господин усмехается, он в самом деле разводит мышей? Данзо думал Шисуи так шутит.

Множество одежды свалено в кучу на стул около письменного стола, а сам стол завален художественными книгами мрачного и гнетущего содержания. Рядом стояли таблетки, лежал блокнот со временем их приёма и журнал со списками дел, где множество позиций перечёркнуты. Данзо усмехается, — проблемы с памятью; да, он тоже таким страдает. Советник опять замечает свиток и хмурится. Всё то же самое — печать Хирузена, время, просьба. Он тяжело вздыхает и убирает его ко второму свитку. Данзо утирает влагу со лба. Здесь так влажно и душно. Ему же не надо долго здесь задерживаться, только взять его вещь, не более. Однако стоять здесь приятно, кожу так и обжигает ванильным дымом. Если бы он только мог задержаться здесь и уснуть на этой кровати, но родители услышат стоны. Нельзя допускать этого. Данзо подходит к кровати, на ней лежала футболка, разумеется она чёрная и на ней изображены черепа, Итачи в ней спит. Что может быть действеннее? Он берёт её двумя пальцами и молча рассматривает. Он правда собирается это украсть?

— Что Вы делаете, Данзо-сама?

Господин Шимура крупно вздрогнул, боясь оборачиваться. Знает, чей этот острый и холодный голос. Почему он дома? Разве он не ушёл на задание? Данзо ведь проверил дом и не увидел его чакру, как это вообще возможно? Почему он прячет её в своём же собственном доме?

— …почему ты, — в ужасе бормочет он.

Не на задании? Не в институте? Не на тренировке? Что он хотел сказать? Данзо сам пришёл к нему домой, а Саске это увидел — какой стыд и срам!

Юноша усмехнулся:

— Мой вопрос риторический, ведь я знаю, что Вы делаете.

Советник оборачивается. Ему потребовалась невероятная стойкость, чтобы сохранить лицо холодным и рассудительным, — взгляд его суровый и хмурый, а губы плотно сомкнуты. Он выглядел так, будто это Саске вломился к нему домой, а не наоборот. Саске даже нравится этот вид, — сексуально и дерзко, что и ожидалось от его «неебически горячего» учителя. Они повязаны, они оба чувствуют друг друга, и юноша фактически знает, что сейчас испытывает его омега — от него так и разит сексом. Данзо пятится к столу, Учиха только внимательно смотрит на него и скалится.

— Данзо-сама, предполагаю Вы знаете, как тяжело высшим эпсилонам воздерживаться, и как это для нас вредно. Зачем кусать нас, если Вы такая принципиальная недотрога? — он хитро и лукаво сощурился. — Зачем Вы сюда пришли, а? По запаху нашему соскучились? Пахнете дядей, и я знаю, что Вы недавно мастурбировали, а теперь пришли сюда. Я же говорил, что со мной эти игры не прокатят. Я слишком для этого умён.

У него гон. Вот почему они были так возбуждены — они впали в гон из-за его постоянного возбуждения, а он возбуждался потому что они были возбуждены — замкнутый круг агонии. Какого чёрта он их пометил? Как он мог это допустить? Именно поэтому он не хотел впадать в бесконтрольное состояние овуляции! Глаза у Саске алые от похоти, Данзо знает, как тяжело ему сейчас стоять и смотреть на него, он знает, как безумно тот желает омегу напротив. Нет-нет, он же обещал не повторять это, он обещал только взять вещь и быстро уйти. Так не хотел сюда приходить, будто нутром чуял неприятности и так произошло — неприятность стояла напротив, аккуратно запирая за собой дверь. Господин в ужасе сжимает кулаки.

— …н-не подходи ко мне, — задыхаясь от похоти, бормочет он. — Н-не смей. Я т-тебя убью.

Саске ухмыляется. Омега не бежит к окну, не заносит ногу для удара, он стоит на месте, и альфа убеждается как же сильно Данзо-сама этого желает. Он этому противится, но сил на это сопротивление с той самой ночи у него больше нет, и он сам об этом в курсе. Саске подходит ближе, развязывая алый пояс. Советник пятится назад, но натыкается о письменный стол и чуть не садится на него. Альфа хищно облизывает острые клыки, не налюбуется на свою омегу — вновь этот аппетитный вырез на дрожащих бёдрах, влажная горячая кожа, его помутнённые похотью зелёные глаза, и болезненное, нетерпеливое дыхание. Надышался феромоном старшего брата. О-ох, как же он этого хочет, он так и просит сделать с ним всё, что альфа пожелает и Саске может ему это дать. Один только взгляд на эту страдающую от течки, возбуждённую омегу, которая ещё неделю назад гнала их и угрожала смертью, — напрягает и без того каменный член. Так и манит этими дрожащими, разведёнными в сторону бёдрами, обильно испачканными душистой смазкой. Зазывает своими очевидными жестами тела. Кажется, Данзо сломался быстрее, чем надеялся.

— Ублю…не п-под… — Саске резко расставил его ноги и скользнул внутрь, даже не пытаясь мягко толкаться. — А-а-а-а-ах! Ах! Ах! А-а-ах!

От грубых размашистых толчков книги, журналы и свитки летят на пол. Данзо пытается отодвинуться и сопротивляться, либо ему так только показалось, ведь он сам расставил шире дрожащие ноги, отбивающие плечи Саске. И даже руками не пытался отбиваться, а только вцепился пальцами в гладь стола, чтобы хоть немного сдерживать эти безумные толчки. Даже не оскорблял юношу, а запрокинул голову и громко, очень громко стонал. Тело более не слушается разума, Данзо без сопротивлений повинуется своему альфе. Он помечен ими, он желает их и не может этому противостоять, как бы не уверял себя в обратном. Нет в этом мире ничего безумнее, чем обоюдная метка с доминантными эпсилонами. Он вынужден только наблюдать, как всецело наслаждается энергичными и быстрыми толчками своей голодной альфы, как глубоко стонет от удовольствия и всем видом демонстрирует покорность и страстное желание. Как кончает от каждого трения и от этих множественных оргазмов громко рыдает от экстаза, крупно сотрясаясь всем телом. Только Саске не останавливался и темп свой только наращивал. Безумный экстаз, как же Данзо чертовски хорошо, он сейчас задохнётся, как же хочется ещё и ещё, пусть он трахает его глубже, пусть душит его своими сильными руками. Нет, это не его мысли!

— Я-то не испытываю перед Вами вину, — оскалился юноша, — в отличие от остальных.

Господин Шимура чувствует, как член внутри увеличивается и дрожит, альфа желает кончить в него, оплодотворить, и от осознания живот ещё теснее крутит похотью. Хочет. Данзо очень хочет снова это испытать. Он уже дышать не может от возбуждения, горло сводит судорогой, только кричит и стонет. Намного лучше, чем мастурбация. Как небо и земля.

— Не-ет! Н-не… В-вну-тра-а-а-а-ах!

Влагалище так и рвёт пожар, но даже закончив внутрь юноша не остановился и Данзо выгибает спину, умоляюще отпихивая альфу от себя. Саске мучает его, истязает в отместку за эту неделю, входит и входит в чувствительное и мокрое, от нескончаемых оргазмов, влагалище. Зря их омега думает, что это пройдёт безнаказанно, за своих альф он отомстит. Саске хватает советника за руку и бросает на кровать. Обессиленный, он даже не сопротивляется и чувствует, как юноша подхватывает его бёдра и ставит коленями на постель.

— На колени, блять, — грозно рычит он и омега повинуется. Пытается встать, но в ответ Саске вновь грубо и глубоко толкается внутрь, вновь вырывая громкий крик.

— А-а-а-а-ах! Глу… Г-глуб-м-мф! Н-не-мфа-а-а! Са… Прекра-а!

Как интенсивно. Не даёт и времени передохнуть, вбивается без устали, не убавляя скорости и глубины. Постоянно меняет темп, не даёт привыкнуть к его размеру и движениям, вновь и вновь рвёт горло господина стонами. Данзо выгибает спину, выставляет бёдра выше, шире расставляет ноги и покоряется — кричит от экстаза и молит Саске не останавливаться. И как только это сделал, застыдил себя и попытался вывернуться, но ему не дали, продавив спину тяжёлой ладонью.

— Это очень возбуждает, ваше не сломленное упрямство, — опять эта высокомерная, холодная усмешка. — Можете кричать. Моему отцу понравится узнать кто моя пара.

Течёт как конченный извращенец. Все простыни обмочил — здесь останется его запах, Итачи вновь возбудится, вновь будет мастурбировать на него и Данзо вновь проснётся от этого нестерпимого зуда. Эта пытка никогда не кончится. Он целыми днями будет заниматься с ними сексом, пока не умрёт от истощения. Не такой смерти он желает, и всё равно сопротивляться не может. Потому что хочет этого. Ему это нравится. Каждый день после той ночи, ломал его, поэтому он так отчаянно просил Орочимару о помощи, — это был вопрос времени, когда он позволит альфе вновь оплодотворить себя. Данзо более не различает своего голоса и голоса «животного» — они сливаются друг с другом. Когда они сольются, он окончательно потеряет свою гордость. Если уже не теряет капля по капле на кровать старшего брата этого ненасытного альфы.

Юноша усмехается, тяжело дыша, и переворачивает омегу на спину. Красный, задыхающийся от его члена, влажный и дрожит. Изумительный вид. Кто бы мог подумать, что всё так обернётся? А он ведь ещё с самого начала подметил его пленительные пухлые бёдра. Он готов кончать на них, но поступит по-другому. Саске восседает сверху, утыкаясь коленом рядом с предплечьем господина, и мастурбирует прям над грудью Данзо. Омега прерывисто выдыхает и съёживается. Как близко к его губам этот монстр, так и обжигает жаром. Альфа кончает на его халат и удовлетворённо ухмыляется.

— Я позабочусь о Вас, — растирая по халату сперму пальцами, он вскоре крепко сжимает ткань, чтобы Данзо ощутил его цепкие пальцы сквозь сатин. — Это Вам моего феромона на одежду. Не стирайте. От запаха моей спермы кончать Вы будете куда ярче, чем от обычной майки. Больше красться в наши дома не надо.

…он всё знает. С ним не работает ни ложь, ни манипуляция. Слишком прямой и честный, даже не умолчал об этом и никогда не будет.

— Если Вы хотите феромон моего брата, — ехиднее ухмыляется он. — Оставьте его здесь. Я попрошу брата кончить на Ваш халат. Вам это понравится больше, чем его футболка.

Это правда понравится ему больше… Загривок Саске кольнуло, в нём откликнулась похоть этих мыслей. Нет, это не ему принадлежит, он не хочет! Ну почему Данзо молчит? Почему не скажет «нет»? Чёрт побери, ну почему он его не останавливает? Он ведь может ударить его ногой и всё закончить! Господин собирает всю волю и злость, невыносимо тяжело сопротивляться, но крепко стискивает кулак и заносит для удара. Юноша хватает его запястье и пригвождает к кровати.

В алых глазах вновь вспыхнула холодная искра:

— Или Вы хотите ещё один раз?

Родители, сидя на кухне, молча и неловко пили чай.

Стоны Данзо слышны отчётливо и очень громко. Сначала они сидели в комнате, потом сходили в магазин, но даже по прошествии сорока минут Саске не закончил и омега как кричала, так и кричит. Микото стыдно такое слушать. Ей вспоминаются ночи, когда она с мужем зачала Итачи, а ей не хочется вспоминать себя такой. В первый раз ей так снесло голову, что она не выпускала Фугаку из постели три дня. Муж от неё шарахался потом неделю. Ночь, когда они зачали Саске была ещё безумнее. Повезло, что Манабу взял с собой Итачи в поход. Гон и овуляция безумно сочетаются друг с другом, а так громко стонать омега может только в самый пик своей овуляции. Даже Микото поражается этим надрывистым мольбам. Это её сын так хорош или омега долго воздерживалась? Знать она этого точно не хотела. Как только эта омега могла довести себя до такого небезопасного состояния? Или это Саске её так довёл своей меткой? Это именно она пометила его сыновей? Какое же это безрассудство — обоюдно пометить двух могущественных эпсилонов. О чём этот омикрон только думал? Микото знала какими омеги бывают в овуляцию, и о предохранении они точно не думают. Как же она нервничала. Саске и восемнадцати нет, чтобы он связывался с такими безрассудными нимфоманами. Какой ему ребёнок, если он сам ещё ребёнок? И даже запретить она ему не может.

— …это омега в овуляции так стонет? — смущённо поражается она. — Это же опасно, она может забеременеть, о чем сын только думает? Надеюсь, он хоть додумался предохраняться.

— Как же громко они трахаются, — раздражённо хмурится Фугаку и массирует глаза. — Он давно омег домой не приводил. Тем более голос такой грубый, явно омикрон в возрасте, — очередной громкий стон и отец вновь яростно вздыхает. — Чёрт побери, опять эти его выходки. Неуправляемый сопляк. Я думал он вырос из этого.

Только вот голос знакомый, но не может его вспомнить, слишком отвлекают эти громкие стоны. Фугаку абсолютно не хотел знать кто там, ведь Саске порой повторял выходки своего брата и так же приставал к подчинённым отца. Только это Итачи любил постарше, а на этого что нашло? Перед кем же, интересно, в очередной раз Фугаку придётся извиниться за неуёмную похоть своего сына? Ему «не терпится» узнать. Саске вышел только через двадцать минут, и Фугаку встретил его недовольным выражением, скрестив руки на груди. Саске нагло скалился ему в лицо и тяжело дышал. От сына так и разит соитием. Он пахнет течной омегой, и Фугаку поражённо закрывает нос, не дай бог его это спровоцирует — и правда могущественный омежий феромон. Оба его сына делят одну омегу и, видимо, делят давно. Невообразимо, Фугаку никогда не думал, что его сыновья из тех, кто всё ещё верен древним традициям полиаморных отношений. Удивительнее Фугаку казалась обоюдная метка. Разве метку омеги не ставят только на венчании? Что за безбашенная распущенная омега обоюдно метит высших эпсилонов? Фугаку не нравится их новый партнёр. Если омега метит доминантов, значит, хочет постоянно заниматься сексом. Невероятное безрассудство.

— Что? — хмурится Саске.

Фугаку грозно хмурится в ответ:

— Слишком громко, твою мать.

— Я ебал свою омегу, — громко усмехнулся Саске и вновь едко оскалился. — Мне насрать. Пусть все знают, как сногсшибательно я трахаюсь.

— Выражения выбирай при матери, говнюк охреневший, — зарычал отец.

Микото стыдливо пропала лицом в ладонях. Саске ведёт себя как полоумная альфа в гоне. Вульгарная дерзость, она его так не воспитывала, это всё дурное влияние улиц и его полоумной, жадной до секса, омеги. Что она теперь с ними двумя будет делать? Она с мужем не выдержит их постоянный гон.

В комнате Итачи, обессилено лёжа на кровати, господин Шимура пытался наладить дыхание, успокоить безумный пульс и биение сердца, а ещё пытался принять произошедшее, но как обычно выходило скверно. Одежда Данзо ярко пахнет Итачи и Саске, пахнет сексом, мускусом, пахнет развратом. И это вскруживает голову.

— Нет… — ошарашенно хрипит он. — Я опять не сопротивлялся. Не могу в это поверить.

Данзо должен убираться отсюда, пока Фугаку не увидел. Его глубоко оскорбило, как улучшилось самочувствие после очередного изнасилования, и он опять, безуспешно не подпускает эти мысли к голове. Разумеется, Данзо легче, а как хорошо ему будет, когда его пылко и грубо трахнут все трое. Когда выльют на него своё недельное мучительное воздержание, — накажут за упрямство и не повиновение, и накажут они безжалостно. Данзо уже не терпи…

— Нет, — рычит он и хватается за волосы. — Черт побери, умолкни. Оставь меня в покое. Это не мои мысли. Это не я.

Сбежав в своё имение, Данзо пулей бежит в ванную, сбрасывая с себя халат. Он вновь неуклюже поворачивает затвор и умывается холодной водой. Смыть запах Саске не удавалось, как бы усиленно он не тёр себя губкой, ему казалось, феромон въелся в его ноздри и кожу, ведь альфа кончил на него.

— Я не допущу этого снова. Нет. Не допущу, — злобно скрипит он зубами, сжимая кулаки. — Этого больше не произойдёт. Я не позволю им превратить меня в омегу.

***

Ещё до произошедшего Шисуи вернулся домой с работы, чтобы переодеться перед походом в гости к своим альфам. В гон для военных и политических служащих работать не разрешали, как и покидать пределы города. Это связано с тем, что, хоть гон и усиливает альф в три раза, они становятся излишне неуправляемыми и могут напасть на своих сослуживцев. Шисуи ранее держал себя в руках, контролировал себя, но последние дни службы дались ему тяжело. На миссиях он убивал и тех, кого убивать не нужно, кусался, царапался, гневно вспыхивал, как спичка, и рычал. Сдерживать себя он более не мог, коллегам тяжело было с ним работать, ведь его безумный феромон не прятался. Большинству омег, таким как Фуу и Сай, пришлось взять выходной. Некоторые альфы дрались с ним, и Шисуи не сдерживался. Весь Корень молил его переждать гон дома, но он уверял их, что это не поможет. Ему ничего не поможет. Только секс с его омегой, а она видеть его не хочет. Никого он так не хотел, как свою омегу. Что он только с ним не сделает за это мучение. Когда он зашёл в комнату, то остановился и глубоко вздохнул. Руки его задрожали, а зрачки сузились.

— …он здесь был, — бормочет он сквозь зубы.

Его кровать разит секрецией Данзо, он щедро и обильно пометил её, и она ярко пахнет призывом к спариванию. Зачем, ну зачем он это сделал?

— Чёрт возьми, — совсем уже безумно рычит он и стискивает кулаки. — Ты опять играешь с огнём, чёрт побери, — и уже не выдерживая этим мучительных чувств, пробивает стену насквозь, и яростно вопит. — Да что ты хочешь от меня?!

Данзо мучает его, провоцирует, как делал всегда. Эти пятнадцать лет. Эти четыре года. Эта неделя. Ходит в своём развратном халате, светит своими «пиздатыми» мясистыми бёдрами, своими острыми ключицами, еле видимыми румяными грудями. Постоянно его заводит, постоянно кладёт нога на ногу, и эта тёмная щель под ляжками распаляет воображение. Шисуи постоянно хотел ему присунуть, придавить к стене, отодвинуть халат и резко войти. Ему даже не нужно снимать бельё, развратный советник его не носил. Укрывал своё голое подтянутое тело тонким куском ткани, и ткань эта рисовала узоры его выпуклых силуэтов. Шисуи видел, как от холода твердели его соски, и от них тянулись линии шёлка прямыми лучами до самого живота. Данзо даже не замечал этого, он даже не думал, насколько вызывающий и вульгарный наряд он носил. Не будь все вокруг уверены в его альфачьем поле, каждая альфа посчитала бы этот наряд провокацией. Шисуи бы не позволил ему такое носить — эта сексуальность принадлежит только ему одному.

Шисуи ведь им обладал. Тот короткий миг, всего несколько часов — он обладал своим омегой, как и должно быть. Шисуи получил заслуженное, взял силой того, кто всегда принадлежал ему и только ему одному. Ему мало этих нескольких часов. Будто жаждущий путник пустыни нашёл воду, но успел выпить лишь каплю. Данзо не смеет лишать Шисуи того, что принадлежит ему по праву. Он, как обычно, играет с его чувствами, учит Саске и позволяет ему жить в своём доме — он специально это сделал, чтобы Шисуи ревновал. Он и сейчас пометил его кровать, чтобы Шисуи сходил от него с ума. Данзо нравится его выводить, он всегда это делает. Он постоянно с ним играет, и он доиграется.

— …да я же присвою тебя себе, — в безумном помешательстве рычит Шисуи. — Я запру тебя в своём доме. Посажу на цепь. Ты будешь только моим. Моим. Ты мой. Я тебе не позволю вновь меня бросить… только попробуй ещё раз играть на моём добродушии… я долго под тебя подстраивался… больше не буду. Ха-ха-ха…

В гон в нём просыпалось животное. Ещё несколько минут, и он сорвётся. Ему плевать на упрямство господина, Шисуи силой присвоит его себе и никогда не отпустит. Его. Только его одного. И когда на лице его оскалилась жуткая плотоядная улыбка, когда вся склера налилась алой кровью вожделения, тогда он почувствовал яркое облегчение. Шисуи глубоко и судорожно выдохнул, хватаясь за живот. Загривок стрельнуло глубоко и резко, скручивая всё его тело в сладостной агонии. Он застонал в сомкнутые губы, голова закружилась и подкосились ноги. Будто он только что испытал оргазм, и всё его недельное мучение вышло вместе с семенем на бельё. Шисуи ещё дрожит некоторое время, жадно глотая воздух, тело внезапно расслабилось и будто растекается на полу. От поллюции он прекратил страдать ещё в юном возрасте, постыдно такое для альфы его лет, но ему плевать. Главное, что мучение закончилось. Видимо, кто-то из его альф смог удовлетворить омегу.

— Господи… — бормочет он удивлённо. — Что за безумный бред я только что нёс? — и нервно потирая лоб, садится на кровать, обречённо вздыхая. — Мне нельзя столько сдерживаться. Я перестаю себя контролировать.

Итачи почувствовал то же самое на работе. Ему так же пришлось вернуться домой, чтобы срочно переодеться, и, как только он вошёл в свою комнату, он сразу понял, из-за чего ему внезапно стало так легко. Саске вышел ему навстречу и деловито облокотился о косяк двери, улыбаясь с таким выражением, будто ожидал благодарности.

— …он тут был, — задумчиво бормочет Итачи и поворачивается к брату. — Ты его трахнул что ли?

— Да, — хищно оскалился Саске. — Много раз. Поймал его, когда он за феромоном пришёл.

Старший брат облегчённо вздыхает и массирует глаза, он бы выразил больший восторг, но очень устал от этой мучительной недели и желал сейчас только поспать. Это то, чего он желал более всего на свете — поспать и не просыпаться каждый час из-за возбуждения.

— Спасибо, — тихо отозвался он. — Мне на работе легче стало, я даже удивился.

— Стонал так, что чуть горло не сорвал. Нашей омеге хуже, чем нам, — намекает юноша с мрачным видом. — Ему «подарок» твой нужен. Принеси по-тихому.

— Понял.

Итачи принёс ему «подарок», пока Данзо был в душе. Он стоял там так долго, сколько мог, и когда возвратился в спальню почувствовал острый запах табачной ванили и сандала. Будто Итачи был здесь только что. Он скрупулёзно осматривается и видит футболку на своей кровати.

— …он принёс, — ошарашенно шепчет он и бросается к ней, чтобы спрятать в шкаф, к испачканному кимоно. — Я больше не вынесу. Кем они себя возомнили? Как они смеют приносить мне подобное? Я не такой!

Только вот как перетерпеть это мучение весь месяц? Какая разница, сколько дней продлится его кома, если Орочимару не согласится на месяц? Пары дней не хватит, альфы слишком возбуждены, и они возбудятся снова, ведь господин Шимура уже давно, почти каждый день, страдает от этого. Только лекарства сдерживали этот голод, только воздержание не пускало монстра в голову. Это унижение опять произойдёт и до, и после процедуры, даже Данзо знает об этом. Он сам к ним придёт, желая вновь их увидеть и вновь спровоцировать на нападение. Данзо ведь знает, что сознание обманет его, заставит прийти, ведь сил сопротивляться этому безумному желанию у него нет. Данзо этого хочет. Очень сильно. Ведь, стоя у открытого окна, от Саске он не сбежал. И сам Саске об этом в курсе.

— Я столько лет с этим боролся и не позволю природе победить меня, — гневно и уверенно рычит он. — Мой рассудок сильнее этого. Я должен хоть что-нибудь придумать.

Может уехать? Метка ослабляет своё действие из-за большого расстояния? Он вспоминает слова Орочимару, и тот доходчиво ответил: «Нет», после чего принялся рассказывать какую-то запутанную и сложную белиберду о квантах и ДНК. Данзо, как обычно, ничего не понял. Если бы он спрятался, они бы его не нашли? Может, самому выяснить, как впасть в длительную кому? Может, поставить себе свою же проклятую печать и парализовать на месяц? Да, это будет мучительно, но зато он никуда не пойдёт. А если он уедет в страну Воды и не возьмёт с собой денег на обратный билет? Может, сдаться кому-то как политический заключённый? Бессмысленно, он легко сбежит из любой тюрьмы. Его сокрушительная сила абсолютно нигде некстати — Данзо порвёт любые наручники, цепи и согнёт решётки. Он мог поймать себя шаринганом Кагами, но его иллюзорные силы развеются от боли, а больно Данзо определённо будет из-за воздержания. Быть может, есть какая-то способность длительного сна? Он точно бы такое записал в свой дневник.

Советник перебирает пальцами корешки дневников и достаёт нужные. Он читает их за письменным столом, долго читает, но не находит ничего подходящего. Всё можно легко развеять, либо для этого требуется вмешательство другого человека, а положиться ему не на кого — Орочимару опять будет причитать о вреде подобного состояния, Корню такое не поручишь, никому не мог поручить, его будто везде окружали альфы. Он тяжко кладёт лоб на ладонь и нервно вздыхает. Не понимает, что ему делать.

Ему попадается в дневнике памятка, и он щурится. Взгляд падает на свитки. Данзо полегчало, и он наконец разворачивает их оба. Одинаковые записи, не схожи только имена, дата одна, просьба одна. Подозрительная «конфиденциальная» просьба. Число знакомое. Господин Шимура сверяет записи в дневнике и даты на свитках. Седьмого марта произошёл теракт. Восьмого марта он приказал совершить покушение на барона Учих. Девятое марта записано в дневнике как день начала его овуляции.

— Шисуи не пришёл на работу в тот день, и следующие дни тоже, — задумчиво бормочет советник. — Только он не говорил, что был у Хирузена. Он бы…

Шисуи всегда докладывает обо всех приказах Хирузена, ведь его прямой начальник — Данзо. Скрывать подобное — нарушать строгие правила организации. Господин Шимура обязан знать обо всех намерениях Государя. Шисуи впервые за четырнадцать лет службы не сообщил об этом. День теракта. День овуляции Данзо. Мучительные и долгие раздумья господина о странном поведении альф. Их неуместная, необоснованная злость. Леденящая кровь очевидность вырисовывалась на пергаментном бланке Хокаге. Шисуи не рассказал об этой встрече, а докладывает он всегда. Орочимару учуял феромон альфы во время процедуры, и это не был феромон его пары, он бы его узнал. После этого дня Шисуи не выходил на работу. После этого дня Хирузен на него разозлился. После этого дня Итачи впервые за четыре года навестил его.

— Нет… — ошарашенно бормочет он. — Быть этого не может. Этого быть не может. Я бы заметил слежку.

Данзо вновь сверяет записи. Подставной теракт восьмого, овуляция девятого, и документ подписан девятым числом, ничего не изменилось. Данзо думал, эта внезапная нервотрёпка началась из-за покушения на барона, но абсолютно никто не высказал ему за это, а вот внезапные домогательства Шисуи, ярко демонстрируемая обида и вопрос: «Вы ничего не хотите мне сказать?». Шисуи напал на него, явно демонстрируя осведомлённость о его гендере. Хирузен накричал на него и впервые использовал феромон как на омегу, а не на альфу, ведь он впервые за долгие годы подействовал. Всё это безумие началось после девятого числа. Не раньше и не позже. Ещё это знание Итачи и Шисуи о его девственности — о чём никто, кроме Орочимару, не знал. Эти двое никак не могли это узнать, если не подслушивали их с Орочимару разговоры. Всё сходится.

Господин Шимура сминает свиток в руке от гнева, переполняющего его. Не может в это поверить. Не может. И сколько же раз Хирузен приказывал следить за ним? Сколько раз они слушали его личные разговоры с Орочимару? Какое Шисуи имел право соглашаться на подобное? Вот как они узнали его пол. Вот из-за кого его жизнь превратилась в ад. Чёртовы бессовестные ублюдки, а он голову ломал, пока эти мерзавцы молчали в тряпочку.

Хирузен ответит за это. Своей жизнью поплатится. Данзо сторицей вернёт ему все мучения, какие он пережил из-за него.