Часть 11. После. Путеводная звезда (2/2)

Вероника уже набрала воздуха, чтобы гневно взорваться или, по крайней мере, как-нибудь обиженно выдуть воздух обратно, но заметила, как взгляд отца скользнул от нее в сторону и где-то там хмуро повис. Вероника обернулась: в гостиную спускался Велисент.

— Что ж, лучше уж там, чем то, что он обычно… — раздалось бормотание Лидера, который, скривившись, снова уставился в книгу и не договорил.

Велисент прошел мимо, особенно на них не посмотрев. Вероника проводила его взглядом, пока он не скрылся в холле. Иногда она завидовала брату, который мог пойти куда ему вздумается когда ему вздумается и провести там сколько ему вздумается времени — порой даже несколько дней, не возвращаясь. Она пыталась ставить это неравенство в укор отцу, но всякий разговор кончался тем, что ей становилось обидно не столько за свои ущемленные права, сколько за безразличие отца к Велисенту. Когда и откуда выросло это безразличие, она уже не могла вспомнить. И сейчас пренебрежительное ворчание отца снова ее кольнуло — но было не время выяснять отношения. Вероника развернулась, чтобы пойти вслед за братом.

— Нам, кстати, две машины не нужно, — сказала она по пути, на всякий случай — чтобы уж точно удостовериться, что разрешение получено.

— Вам не нужно, когда я скажу, что не нужно, — строго ответил отец.

Вероника немного выдохнула и принялась догонять брата, который уже вышел за порог.

Несмотря на испортившуюся погоду, Ханна стояла на крыльце в тонкой маечке, не достающей даже до пупка, и едва спускающейся на бедра юбке, словно на улице был разгар пляжного сезона, а сама она уже собиралась прыгнуть с крыльца в речку. С каждым их визитом ее одежда все укорачивалась и укорачивалась, и Вероника подумала, что к зиме Ханна останется в одном нижнем белье, если не без него вовсе. Подойдя ближе, она с некоторым злорадством разглядела мурашки, которые ветер вздымал на коже подруги.

— Ты в следующий раз совсем разденься, — язвительно шепнула ей Вероника во время приветственного объятия, но та сделала вид, что не услышала.

Пока они поднимались по лестнице к ней в комнату, Ханна, шедшая впереди, старательно вертела перед ними задом, двигаясь нарочито медленно — вероятно, чтобы Велисент успевал все как следует разглядеть. Веронике хотелось подтолкнуть ее в спину, но она успокаивала и даже веселила себя тем фактом, что брат все еще не обращает на Ханну никакого внимания, глядя исключительно по сторонам или себе под ноги. Его верность своей загадочной тайной девушке восхищала Веронику, она даже чувствовала с ним солидарность, теперь, когда у нее появился свой собственный тайный… кто?

Тайный Ирвен — пока она остановилась на этом.

Сообщение с местом встречи, к радости Вероники, разочарованию Ханны и продолжающемуся безразличию Велисента, пришло почти сразу, как только они уселись ждать. Местом оказался тот же самый перекресток, что и в прошлый раз, разве что этим вечером на перекрестке их встретил совсем небольшой фургончик с заваренными окнами на кузове и, кроме водителя, никаких автоматчиков с ними не ехало. Фургончик доставил их до фермы, на которой тоже не бурлила жизнь, и, высадив, тут же уволочился обратно по кособоким колеям, а брат с сестрой остались наедине с темнотой и ночными звуками, которые как бы подступали к ним из леса вокруг.

— Зачем мы продолжаем сюда приезжать, напомни мне?.. — с какой-то безысходностью пробормотал Велисент.

Вероника не ответила. Оглядевшись и поежившись от холода, она заспешила к большому дому, в котором они были в прошлый раз, поймав себя на том, что среди тускло светящихся щелей в стене пытается высмотреть дыру от пули, которую должен был оставить выстрел Ирвена.

Внутри было тихо, практически безлюдно и так же холодно, как снаружи. Вероника сделала осторожный и неуверенный шаг от входа. Несколько человек, сидящих по разным уголкам, осматривали ее каждый из своей тени, отчего она почувствовала себя вышедшей в луч прожектора эстрадной звездой, которую здесь никто не ждал. За сестрой вошел Велисент, нечаянно хлопнув дверью и приковав к ним еще больше внимания. Вероника обернулась к нему, метнув в него укоризненный взгляд, но этим, скорее, стараясь отвлечься от собственного волнения.

У стены слева, где находилось пространство, напоминавшее таверну, стоял узкий длинный стол, похожий или на барную стойку, или на какой-то пустой прилавок, за столом, закинув на него ноги, сидел на высоком стуле человек по имени Рени, но сам Ирвен нигде взгляду не попадался. Вероника, рассудив, что этот Рени будет самым ближайшим к Ирвену доступным звеном, не спеша приблизилась к занятой им стойке.

— Здравствуйте, — поздоровалась она.

Рени чуть махнул ей донышком бутылки, которую держал в руке. В другой руке у него было что-то похожее на карманную игровую приставку. Вероника подумала теперь, что он, скорее, дяденька, чем парень, потому что было ему, по лицу, наверное, лет сорок, а если и не сорок, то лицо у него явно видало виды.

— Вы не подскажете, где мне найти Ирвена? — снова обратилась к нему Вероника.

— И-ирвена… — протянул Рени, словно его позабавило это слово. — Я ему не секретутка.

Сзади подошел Велисент и сел у сестры за спиной на такой же, как у Рени, высокий стул.

Вероника вытащила и распластала на ладони переговорное устройство. Она не совсем понимала, можно ли его показывать здесь, но решила, что, скорее, можно и что это даже придаст ей в глазах Рени большего веса.

Пока она писала Ирвену сообщение, Рени допил содержимое своей бутылки и потянулся куда-то по другую сторону стойки, вытащив оттуда новый напиток. Однако с сомнением посмотрев на красочную бордовую этикетку, он, кряхтя, оторвался от спинки стула и поставил бутылку перед Вероникой.

— С вишенкой — дамам, — объяснил свой поступок Рени.

Подействовало ли на него так переговорное устройство или это были какие-то его собственные представления о вежливости, Вероника так и не решила. Он затем достал из-за стойки еще одну бутылку — теперь точно такую же, как у него и была — и этим, казалось, остался доволен.

— Спасибо, — сказала Вероника, взявшись рассматривать этикетку.

На этикетке была нарисована сочная гроздь вишни с одиноким зеленым листочком, а под гроздью написано: «яблочно-вишневый сидр». Что такое «сидр», Вероника представляла очень слабо, и тем больший интерес вызывала у нее эта таинственная бутылка, добытая из таинственных подпольных закромов. Вероника потянула за приделанное к крышке колечко, и бутылка открылась, выпустив из стеклянного горлышка тихий элегантный пшик.

Вкус, однако, оказался вовсе не таким приятным, как впечатление от бутылки. С первого же глотка Веронике показалось, что она пьет вишневый сок, испорченный каким-то прокисшим нагретым вином. Стараясь очень уж явно не морщиться, она села за стойку, положив локоть рядом с ногами Рени и почему-то рассчитывая, что он их теперь уберет — но он не убрал, — и отпила еще. Второй глоток прокатился по языку без прежнего отторжения, может быть, оттого, что язык успел свыкнуться, а может быть, скверный вкус сидра перебило соседство с грязными подошвами.

Вероника протянула бутылку брату, кивнув ему, чтобы попробовал, но тот лишь помотал головой. «Глупый», — подумала Вероника, чуть-чуть презирая нежелание брата окунаться в подпольный быт. Она повернулась к Рени, чтобы завязать разговор.

— А вы… тоже, как и Ирвен, гуманист? — спросила Вероника.

— Э-э-э… — сморщился, как от боли или тяжелого мыслительного усилия, Рени. — Мне, наверное, нужно эту тему игнорировать.

Вероника, сразу же преисполнившись любопытства и жажды тайного познания, с замиранием спросила:

— Почему?

Рени вдруг сосредоточенно посмотрел на бутылку в своей руке и, как будто сильнее ее сжав, прищурился.

— Чего-чего? — спросил у бутылки Рени, повертев пальцем у себя в ухе, как если бы прочищая его.

Вероника решила, что он затеял это представление, чтобы уйти от разговора.

— Я имею в виду… — начала она.

— А ч-черт…

Рени вдруг сбросил ноги со стойки, чуть не сметя ими Веронику.

— Эй, пацан! — крикнул он в другую сторону зала. — Готовь стол, Деввера подстрелили, щас привезут! Клеить будем…

Вероника мгновенно испугалась, отчасти потому, что кого-то подстрелили и, более того, привезут сюда, и отчасти потому, что внимание Ирвена теперь точно будет сосредоточено не на ней.

Призванный Рени пацан, лежавший на каких-то мешках у противоположной стены, лениво приподнялся.

— Да я б его не клеил… — проворчал он, но довольно громко, явно заботясь о том, чтобы все услышали.

— А ну пошел! — прикрикнул Рени, для серьезности махнув рукой.

Пацан больше спорить не стал и медленной трусцой побежал в направлении той комнаты, где Вероника была в прошлый раз с Ирвеном.

— Дез…инсектицируй там все хорошенько! — крикнул Рени ему вслед.

Пацан, не ответив, пропал за ящиками.

Спустя несколько нервных минут, в течение которых Вероника даже к сидру не притронулась, на улице зашумели машины, раздались голоса и крики. Входная дверь распахнулась, в нее зашел мужчина в задранной на лоб лыжной маске — из тех, какую носили некоторые автоматчики, — под мышками мужчина нес чьи-то ноги. Едва увидев эти ноги, Вероника вся закоченела внутри. Дальше показалось туловище человека, которое под руки нес другой мужчина, и свесившаяся с туловища голова, издающая то убывающий, то возрастающий стон, как если бы на каждом выдохе человек готовился умереть, а на каждом вдохе вновь с удивлением обнаруживал себя живым.

Вслед зашло еще двое мужчин, которые, словно не зная, что им делать, встали, чуть отойдя от входа. А спустя несколько секунд в по-прежнему открытую дверь вбежал Ирвен, на мгновение успокоив собой взгляд Вероники, и, обогнав несущих раненого, скрылся за ящиками, по направлению к которым его несли. Вероника встала, словно Ирвен затянул ее своим бегом в какой-то вихрь, и подалась за ним.

— Ну куда ты пошла? — попробовал удержать ее за руку Велисент.

Осторожность и опасливость брата как будто наоборот добавили Веронике решимости. Она выдернула руку и резко сказала:

— Ты как хочешь, а я не принцесса какая-нибудь, чтобы сидеть в сторонке и бояться. Вдруг там помощь нужна.

Разгорячившись еще больше от своих слов, Вероника побежала к скрытой за ящиками комнате, откуда при приближении все более отчетливо слышались прерывистые вопли. У порога комнаты она замедлилась и подрагивающими шагами зашла внутрь.

Раненый дергался и извивался на столе, покрытый каким-то месивом из крови и его разорванной одежды. Те два мужчины, что до этого его несли, теперь прижимали раненого к столу: один за плечи, другой за бедра. В углу напротив входа, вольготно привалившись к стене, стоял пацан, которого посылали готовить стол, и с небольшим интересом следил за происходящим.

Ирвен, в момент, когда она зашла, склонился над раненым с каким-то шприцем. Отвлекшись на нее лишь коротким косым взглядом, он кому-то скомандовал:

— Олли, дверь закрой!

Из угла к Веронике направился пацан.

— Кш-кш-кш, — важно зашукал он на нее, явно войдя во вкус только что полученных обязанностей.

Вероника попятилась обратно за порог. Пацан шел на нее с такой несвойственной ему прежде бодростью, что она, в спешке перебирая ногами, запнулась за что-то пяткой и с размаху села на пол, поцарапав выставленную для равновесия руку о торчащий из ящика гвоздь. Пацана все произошедшее нисколько не смутило, с видом добросовестного сторожа, только что выкинувшего с барского двора каких-то попрошаек, он захлопнул перед ней дверь. Вероника ощутила, как у нее подбирается ком к горлу.

Они никогда не примут ее. Она всегда будет здесь чужой и ненужной, как те странные вещицы, лежащие в Хранилище некатегоризированного конфиската, — которые нельзя ни продать, ни даже выбросить на свалку и назначения которых никто не понимает. Она и сама не понимала своего назначения здесь. Каждый раз происходило одно и то же. Она через столько уже прошла, но как будто даже не сдвинулась с места — словно шла она не вперед, а по кругу, и каждый раз этот круг замыкали слезы, обида, боль. Вероника кое-как собрала себя с пола и, чувствуя, будто ей совсем некуда деться — не возвращаться же с неудачей к брату, — нырнула в какой-то уголок за ящиками. Представляя себя одиноким благородным зверем, зализывающим свои раны, она присела на какие-то доски и принялась слизывать с ладони кровь.

Длинный порез уже стянулся подсыхающей бордовой корочкой, когда она услышала, как они вышли из комнаты, и услышала голос Ирвена, говорящий кому-то, что придется сегодня же проводить какую-то внеплановую ротацию, так как неизвестно, что еще было скомпрометировано. На что кто-то хмуро отвечал, что ему не нравится некое совпадение и что сначала появляются «эти новые дойные коровки», которые, «может быть, и никакие не коровки вовсе, а кто-нибудь другой в коровьей шкуре», а потом… Но что потом, Вероника не узнала, потому что Ирвен заявил, что коровки здесь ни при чем, а сосредоточиться следует на более реалистичных и осязаемых вещах. И только когда они ушли и голоса стихли, все сказанное сложилось в голове Вероники в какую-то очень неприятную субстанцию.

Образ смелого благородного зверя сник, обиду перебил страх. Быть здесь чужой и ненужной — это одно, но быть… мнимым врагом, восприниматься угрозой — о таком исходе Вероника прежде даже не задумывалась, а зря. Она снова вспомнила строгий запрет Ирвена кому-либо говорить о своем происхождении. Но только что если кто-то все равно узнает? Их лица не показывали по телевизору и не печатали в газетах, но вместе с тем и не хранили в какой-то особой государственной тайне. Прямо сейчас кто-нибудь из этих автоматчиков мог уже напрягать извилины, припоминая, отчего же эти двое кажутся ему такими знакомыми.

За ящиками вновь послышались шаги, и Вероника почти вздрогнула. По ту сторону ящиковой стены, заслоняя проникающий через щели свет, промелькнула темная фигура, затем фигура остановилась, на некоторое время превратившись в неживую тень, так что Вероника перестала понимать, есть там кто-то или нет, но наконец снова задвигалась и медленно проплыла обратно. В закуток, который Вероника теперь воспринимала как свое укромное убежище, заглянул Ирвен.

— Ты в порядке? — спросил он, словно удивленный обнаружить ее здесь.

— Да, — немного неохотно ответила Вероника.

Ирвен подошел ближе, спустившись по ней взглядом.

— Что с рукой? — спросил он.

Она развернула к нему ладонь, пересеченную красной царапиной. Ирвен поднял палец, как бы показывая ей ждать, и снова скрылся за ящиками, промелькнув тенью туда и обратно, а между этим, судя по звуку, покопавшись в каком-то шкафу. Он вернулся с непрозрачной пластиковой бутылкой и небольшой коробочкой и присел рядом на доски.

— Давай руку, — сказал он.

Вероника протянула ему ладонь, которую Ирвен уверенно взял в свою, но не успела она насладиться прикосновением, как запищала от резкой боли, когда он облил ее рану из бутылки.

— Ничего, — сказал Ирвен без особенного сочувствия. — Сейчас пройдет.

Он достал из коробочки какую-то полоску, напоминающую лейкопластырь, освободил ее от упаковки и наклеил вдоль раны. Полоска оказалась антиподом злой щипательной жидкости из бутылки: рану сразу же приятно захолодило и как будто обволокло каким-то жидким мармеладом. Вероника из любопытства попыталась другой рукой приподнять кончик пластыря и посмотреть, что же такое там происходит, но Ирвен, не церемонясь, схватил и убрал ее любопытствующую руку и приклеил кончик обратно.

— Через два часа снимешь, а пока не трогай, — строго сказал он.

Веронике протестовать не хотелось. Разве что только для того, чтобы он снова ее схватил. Она принялась следить, как он закрывает коробку и сминает в кулаке упаковку пластыря.

— У тебя… руки дрожат, — высказала Вероника свое наблюдение.

— Да, — ответил Ирвен спокойно. — Остатки адреналина.

— Что случилось?

Ирвен отставил медицинские принадлежности в сторону и некоторое время сидел молча, как бы отказавшись отвечать на ее вопрос.

— Зачем ты здесь? — спросил он сам, испытующе повернув к ней голову.

— Мы же договаривались, что я приеду… — отчего-то испугавшись, залепетала Вероника.

— Нет, зачем тебе это? Я не понимаю. У тебя есть всё, а ты хочешь… — Ирвен развел руками, показывая на ящики вокруг. — Зачем? Когда у меня было все, я уж точно ничего подобного не хотел.

Она поискала в голове какой-нибудь умный и благородный ответ, но следовало признаться себе в том, что не по подпольному сидру, и не по страшным израненным людям, и не по злым, подозревающим ее в чем-то автоматчикам она бы скучала, запрети ей Ирвен сюда приезжать.

— А тебе зачем? — сказала она вместо ответа. — Ты говоришь, что легко мог бы уехать.

— И что станет здесь? — невпечатленно повел бровями Ирвен. — Снова хаос и бардак.

— Ты похож на моего папу, — засмеялась вдруг Вероника, но резко осеклась под метнувшимся к ней ледяным взглядом.

— Что? — глухо переспросил Ирвен.

— Извини… — забормотала Вероника, сначала чуть не забыв, как дышать, а потом задышав так быстро, как если бы ставила мировой рекорд. — Он просто тоже… все время… Извини.

Дура. Какая же дура. Ей хотелось настучать себе по лбу, так она была зла на себя за свой ветреный язык. Взгляд Ирвена отпустил ее, но грузно повисшее молчание долго не рассеивалось.

— Не очень хорошая идея тебе продолжать сюда приезжать, — наконец заговорил Ирвен.

— Потому что я сказала про… — робко начала Вероника.

— Нет. Потому что… — Ирвен замолчал и вздохнул. — Потому что и в первую очередь не следовало.

Она не кинулась сразу спорить, только тихо приподняла к нему свои большие глаза.

— Что? — он повернулся к ней. — Ты не согласна?

— Наверное, согласна, — ответила Вероника.

Ирвен удивленно хмыкнул.

— Не ожидал, что тебя будет так легко убедить.

— Ты расстроен, что я согласилась? — спросила Вероника.

— Расстроен? — не понял Ирвен. — Почему я должен быть расстроен?

Она опустила глаза, затем отвернулась и задумчиво поболтала ногами, стуча пятками по доскам.

— Может быть, потому что ты станешь скучать по мне, — ответила она. — И потому что ты так и не поцеловал меня.

— А-а… — протянул Ирвен с непонятным выражением, в котором ей послышалась легкая улыбка. Лицо, по крайней мере, у него стало какое-то совсем расслабленное, когда она снова украдкой на него посмотрела. — Такими соображениями я не руководствуюсь.

— Это значит, что не расстроен? — почувствовав неприятный укольчик в груди, спросила Вероника.

— Из-за этого? — сказал Ирвен, как если бы под «этим» имел в виду какой-то совершенный пустяк. — Нет.

Улыбка на его лице, такая странная и непривычная, пустила миллиард колющих мурашек по ее телу. Все в ней заболело от этой улыбки.

— Понятно. Тогда я и впрямь поеду. — Вероника встала и со всей официальностью, какую она в себе нашла, осведомилась: — Будет ли у кого-то возможность нас отсюда отвезти?

Голос у нее на самом последнем слоге дрогнул. Все внутренние силы перегруппировались, забыли уже про официальность и ушли на то, чтобы только не разреветься здесь перед Ирвеном. Ирвен, оставшись сидеть, смотрел на нее снизу с непонятным любопытством, от которого, казалось, не захотел отвлекаться даже ради ответа. Какое-то отчаянное падение духа заставило ее вынуть из кармана переговорное устройство и протянуть ему в прощальном жесте.

Ирвен наконец встал, вытянул руку, чтобы забрать устройство, но вместо этого почему-то не забрал, а сложил ее пальцы в кулак, закатав устройство обратно ей в ладонь. Вероника с удивлением подняла к нему голову и удивилась в этот момент еще больше, обнаружив его лицо почти прямо у своего лица — она не успела даже ни о чем подумать, как он подобрал ее губы в поцелуй. Она моментально оказалась объята им, заключена в него, ее тело обомлело, ноги чуть не подкосились, и вся она насквозь, как сумасшедшая гирлянда, замелькала ощущениями. Она даже не услышала, как где-то за ящиками раздались шаги, как скрипнула деревянная дверь в комнату, из которой ее до этого выставили, и очнулась, только когда кто-то начал звать:

— Соли… — и сразу оборвался. — Черт. Да где он?

Ирвен замедлился, оставил ее губы и чуть отдалился от ее горячего раскрасневшегося лица.

— Здесь все равно не очень-то расцелуешься, видишь?.. — прошептал он.

Краем глаза Вероника заметила, как на входе в закуток появился человек. По какому-то заложенному в ней инстинкту она хотела тут же отпрянуть от Ирвена, как пробравшийся в дом вор при виде охраны испуганно бросает все награбленное. Однако награбленное вдруг не отпустило ее и лишь крепче обхватило ее спину широкими ладонями.

— Ох ты ешки, я его по всей базе ищу, а он тут с девками обжимается, — раздался полувпечатленный-полураздраженный голос зашедшего человека.

Вероника отвернулась, пытаясь спрятать от человека хотя бы лицо. Впрочем, она понимала, что человеку все равно не составит труда ее узнать, тем более что он уже видел ее сегодня и даже делился с ней бутылкой сидра.

Ирвен почему-то молчал. Но у него на груди, куда она уткнулась, было уютно и тепло и казалось, что здесь она в полной безопасности, а для дополнительного эффекта можно было еще и зажмуриться. Проведя несколько секунд в тишине и темноте, Вероника даже подумала было, что человек ушел, но тут Ирвен все-таки заговорил.

— И ты так и собираешься тут стоять? — уточнил он.

— А че, мне к вам присоединиться? — спросил не ушедший человек. — Да я, можт, и не против, только там торгаши сигналят, что приехали. Отвлекать будут, понимаешь.

— Дай мне пять минут, — вздохнул Ирвен, Вероника почувствовала его вздох у себя на шее.

Человек больше ничего не отвечал, донеслись только его глухие шаги. Ирвен нежно провел пальцами по ее волосам, как если бы хотел разбудить ото сна. Она с готовностью пробудилась и подняла к нему голову.

— Да, вас отвезут, — сказали его губы вместо того, чтобы поцеловать ее.

— Я не хочу, — ответила Вероника и крепче обняла его, мысль о такой скорой разлуке чуть не выдавила из нее слезы.

Она не надеялась — но Ирвен поддался. Он снова коснулся ее губами и снова взъерошил все у нее в животе, и даже в руках и ногах, словно вместо крови по ней пустили какое-то сверкающее шампанское. Она уже и забыла с горечью отсчитывать пять минут, никаких пяти минут больше не было. Никаких ящиков, никакой «базы» и «торгашей» вокруг не было, — а были только они вдвоем, и весь мир заключался между двумя их телами — там, где они соприкасались и льнули друг к другу. С каждым мгновением этот новый мир все больше поглощал ее, и в нем она все сильнее чего-то хотела — она сама не знала чего, но хотение это натягивало, накручивало на себя ее мышцы и изнутри дышало куда-то ей в груди, до самых их кончиков. Хотение так и осталось с ней, ничуть не угаснув, когда мир снова расширился вокруг нее, когда рассеянный свет каких-то невидимых ламп снова проник в ее глаза и ящики показались у Ирвена за спиной.

— Иди, — шепнул он чуть хриплым голосом, но руки его словно не могли решить, покрепче притянуть ее или подтолкнуть в бок, чтобы она шла.

Зажатая между двумя этими противоречивыми руками, она уже снова потянулась к его губам, но Ирвен, все-таки определившись, в этот момент отпустил ее талию. Нехотя размыкая свое объятие вокруг него, Вероника спросила:

— А ты?

— Я догоню, — сказал Ирвен и, забрав оставленную на досках аптечку, ушел за ящики и скрылся в комнате.

Вероника вышла из закутка, чувствуя себя пьяной и качающейся, словно в Ирвене заключалось все ее равновесие и теперь она осталась без опоры. Она постоянно ощупывала себя возле губ и даже щеки и лоб и потом досконально осматривала подушечки пальцев, проверяя, не размазалась ли по лицу ее помада. Ей казалось, что с одного взгляда на нее уже было видно все, что произошло. Все, чем она занималась, и все, чем она хотела заниматься.

Сзади ее настигли быстрые шаги.

— Где твой брат? — раздался голос Ирвена, не успела она обернуться.

Вероника осмотрелась: Велисента не было за стойкой, за которой она его оставила, и вообще нигде не попадалось на глаза.

— Может, на улице? — предположила она, двинувшись к незаметному выходу в торцовой стене, о котором знала с прошлого раза.

Ирвен жестом остановил ее.

— Я найду, — сказал он и вышел за дверь.

Лес был единственным местом на всей этой несчастной ферме, распотрошенной, вероятно, долгими десятилетиями неурожаев и падежом скота, которое Велисент мог хоть как-то переваривать. Против самой фермы он ничего не имел, он был готов стерпеть хоть свиной рев, хоть коровью вонь, хоть птичье гоготание, если бы текущих обитателей фермы можно было как-нибудь превратить в свиней, коров и птиц. Но, к сожалению, это были совсем другие животные — тупые, агрессивные и опасные, гнездящиеся, как и подобает средненьким хищникам, большими кровожадными стаями, — и если даже не рассудок и осторожность, то одно уже голое омерзение гнало Велисента прочь из этого преступного гнезда. Если сестре так приятна их компания — пусть; он, в конце концов, ей не пастух — и не пастырь, а она не маленькая наивная овечка. Сам же он будет держаться от них так далеко, как это только здесь возможно. И даже не будет поворачиваться в их сторону, когда услышит приближение их шагов и шуршание травы у них под ногами. И не повернется даже, когда к нему обратится уже ставший — с каких таких пор? — знакомым голос:

— Я достал тебе пистолет.

Велисент подумал, что этот голос не был неприятным сам по себе, а был неприятен какой-то факт, связанный с этим голосом. Может быть, кому он принадлежал или что-то подобное. А после этого, еще подумав, Велисент все же повернулся.

— Зачем он тебе и где ты собираешься его использовать? — спросил Ирвен Эберхарт.

Велисент рассудил, что отвечать «здесь» не стоило.

— Я в разных местах бываю, знаешь ли, — уклончиво сказал он.

Как бы поразмыслив некоторое время над его словами, Эберхарт вытащил сзади из-за пояса пистолет и протянул его Велисенту. Велисент, как только его глаза опознали в темноте очертания протянутого ему предмета и сложили их в крошечный короткоствольный револьвер, почувствовал себя по меньшей мере обманутым ребенком, который ожидал на день рождения радиоуправляемый железнодорожный набор, а получил жесткую и горькую шоколадку.

— Это что за дребедень? — фыркнул он.

— Это чтобы ты мог правдоподобно соврать, что купил эту дребедень на Бездонке, — ответил Ирвен.

— Кому соврать? — раздраженно поинтересовался Велисент.

— Тому, кто ее у тебя найдет, — сказал Ирвен.

Он все еще протягивал револьвер, равнодушным взглядом как бы спрашивая: «Берешь или нет?» Велисент наконец взял.

— Да такое я и впрямь мог бы купить на Бездонке, — недовольно сказал он, поворачивая в руке маленькую — и все же, признавал он, довольно любопытную — штуковину, которая оказалась явно тяжелее, чем выглядела. — Сколько?

— Это подарок, — совершенно серьезно сказал Ирвен Эберхарт.

— С чего вдруг? — напрягся Велисент.

Принимать подарки от террористов — этого еще не хватало.

— Оно мне ничего не стоило, — спокойно ответил Ирвен и так заурядно пожал плечами, словно они и не об оружии говорили, а о какой-нибудь потрепанной книжке со стихами.

«Конечно, кто за такое денег даст», — снова хотел съязвить Велисент, но сам не понял, почему удержался.

— Ты знаешь, как стрелять? — спросил Ирвен.

— Нажал на курок, что тут знать, — буркнул Велисент угрюмо.

— Не все так просто. Ты вообще стрелял когда-нибудь из чего-то?

Велисент помолчал и наконец ответил:

— Нет.

— Я готов научить тебя, — сказал Ирвен. — Но не сегодня. И не здесь.

— Зачем тебе меня учить? — нахмурившись, спросил Велисент.

— Зачем иметь пистолет и не уметь с ним обращаться? — с каким-то искренним недоумением поинтересовался Эберхарт.

— Нет, зачем тебе это?

— Мне? — снова удивился Ирвен. — Низачем, — сказал он так, как будто это все объясняло.

— Понятно, — помолчав, сказал Велисент. — Альтруист, гуманист и вообще принц на белом коне.

За все время их разговора Велисент не то чтобы смотрел Ирвену в лицо, чаще он смотрел куда-то чуть мимо и чуть левее: куда-то между Ирвеном и длинной опушкой леса, растворяющейся в темноте. Но тут, мельком взглянув на него, он непроизвольно задержался и приковался глазами к какому-то новому выражению на лице Эберхарта, которое больше всего походило на замешательство. И Велисент как-то сразу понял, почему в разговоре с Ирвеном излюбленный им сарказм перестает приносить ему всякое удовольствие. Вот почему. Его сарказм сейчас просто увяз в этом замешательстве, не находя своей цели.

— Если тебе не нужна моя помощь, ты можешь просто сказать об этом, — проговорил Эберхарт.

И вот опять — помощь. Сначала поддержка, теперь помощь, а дальше, наверное, предложит соцпакет со льготами. Что это за ерунда? Он вообще знает, что он террорист? Чего он добивается всем этим — ведет с ним какую-то психологическую игру?

Велисенту помощь была не нужна. И тем не менее он почему-то не знал — он почему-то понятия не имел, что скажет дальше. Словно вместо серого вещества и сложных цепочек нервных клеток, принимающих решения, в голове у него подбросили монетку, и было невозможно предсказать, что на ней выпадет. Монетка повертелась, золотисто посияла в стороны аверсом и реверсом, приземлилась на ребро и наконец…

— Когда и где ты готов научить меня? — выпало на монетке.

Ирвен хмыкнул, словно ожидал чего-то другого. Затем как-то странно погладил себя по ладони и протянул ее Велисенту. Тот всмотрелся: да, на ладони был тот самый прозрачный гибкий мобильник, которым Эберхарт обзавел его сестру. Велисент потянулся к нему — от любопытства чуть охотнее, чем собирался. Прохладный и гладкий материал послушно приник к его руке, словно связавшись с ней каким-то неосязаемым полем. Велисент никогда не касался ничего подобного — сестра своим устройством с ним не делилась, всегда держа его при себе — и под впечатлением чуть не выпалил вслух какое-то междометие. Вовремя спохватившись, чтобы не показаться слишком уж заинтересованным, он равнодушно проговорил:

— М, видел похожие штуки.

Похожие он действительно видел — большие, в целую ладонь, чувствительные экраны, передающие такие цвета и краски, каких и в природе-то не бывало, — но все это показалось ему теперь какой-то убогой деревянной технологией в сравнении с тем, что он держал в руках. На экране вывелось приветствие на неджеласском, но было оно словно не на экране, а живое и материальное — в воздухе перед ним. Велисент несколько раз провел по экрану пальцем, следуя появляющимся указаниям.

— Знаешь язык — это хорошо, значит, с настройкой справишься сам, — заключил Ирвен.

Велисент не прямо-таки знал язык — неджеласскому в последние годы почти нигде не учили, а выискивать по сомнительным торговцам старые учебники и заниматься самому желания большого не было, — но признаваться в этом Эберхарту он не стал.

— Зарядник я тебе давать не буду, возьмешь у сестры, — продолжил тем временем тот.

— М-гу, — безразлично промычал Велисент и посмотрел на Ирвена, качнув рукой с устройством: — А эти ты тоже раздаешь бесплатно?

— Эти я одалживаю, потом ты его вернешь.

— А что если не верну? — с вызовом спросил Велисент.

— Вернешь, — помолчав, повторил Ирвен.

Особенной угрозы в его голосе не было, в нем вообще ничего не было, кроме его обычной констативности и бесстрастности, и Велисент, не успев толком начать пререкаться, как-то сразу от этого занятия устал.

— И что, — вздохнул он, — полагаю, это значит, что ты со мной свяжешься?

— Да, — ответил Ирвен. — Держи его на себе и не свети ни в каких… разных местах, в которых ты бываешь.

— Не дурак, наверное, — пренебрежительно отмахнулся Велисент, про себя почему-то удивившись, что Эберхарт вообще запомнил брошенную им реплику.

— Вы едете домой, — снова заговорил Ирвен, — будь у выхода через пять минут. Не опаздывай, искать тебя здесь не будут.

Велисент сначала почувствовал раздражение и хотел ответить, что он не ребенок, которого можно напугать угрозой оставить в лесу, но затем с некоторым страхом подумал, что Эберхарт, наверное, не блефует и что он, наверное, даже не умеет блефовать. И лишь после всего этого Велисент запоздало вспомнил, что поездке домой вообще-то следует радоваться, и действительно обрадовался, но как-то не в полную силу, списав такой недостаток силы на повышенную раздраженность.

— Ты в итоге узнал что-нибудь о тех людях? — спросил он Ирвена.

— Да, — ответил тот.

Велисент еще покрутил в руках устройство, которое наконец перестало выдвигать ему свои требования и отобразило в центре экрана зеленый значок. «Ну и?» — хотел он поторопить ответ Эберхарта, но, прежде чем он раскрыл рот, рядом зашуршали и стали удаляться шаги. Велисент поднял голову.

— Серьезно?.. — пробормотал он, когда Ирвен уже отошел от него. — Это у тебя фишка такая?..

«Чудило», — выругался про себя Велисент, и раздражения только прибавилось.