Часть 9. После. Тюльпаны (2/2)

— Ждите здесь, — словно боясь, что, сдвинувшись с места, детектив сразу же что-нибудь натворит, сказал Лайсон и, пропав за тяжелой металлической дверью, на всякий случай щелкнул засовом.

Ждать детективу пришлось несколько минут, которые он потратил, вспоминая таинственного мужчину с седой бородкой и воображая, какие, должно быть, неудобства он доставляет Лайсону, наверняка, заставляя того отпрашиваться ради одной-единственной прогулки и, возможно, принуждая соблюдать выдуманное каким-то дураком расписание дежурств и заниматься вовсе и несвойственной ему по должности работой, которую должны были бы делать оперативники розыска, если бы все они не были такими безголовыми и бесполезными. В конце концов детектив проникся к мужчине с бородкой искренней неприязнью и озлоблением и, когда Лайсон снова вышел на улицу, покачав головой, сказал:

— Мне не нравится этот человек.

Лайсон на мгновение непонимающе замер, затем, видимо, сообразив, что к чему, раздраженно вздохнул.

— Он вам и не должен нравиться. Более того, если вы не будете приходить ко мне на работу, размахивая направо и налево своим полицейским удостоверением, вам даже не придется его видеть.

Детектив не вполне удовлетворенно хмыкнул.

— Мне не придется, но вам…

— Я серьезно, детектив, — строго сказал Лайсон. — Если вы хотите от меня… чего бы то ни было, то возьмите себе за правило: не преследовать меня везде хоть где — и тем более не приходить ко мне на работу. Это та сфера моей жизни, которая вас не касается и касаться никогда не должна.

Он двинулся к выходу из переулка, и детектив, почти не веря в то, что его усилия наконец принесли плоды, зашагал следом.

— Что ж, я… постараюсь прислушаться к вашим пожеланиям, — сказал он.

— Постараетесь прислушаться… — пробормотал Лайсон, покачав головой. — А просто прислушаться нельзя?

— Кхм… — озадаченно хмыкнул Киртц.

— Что ж, постарайтесь, детектив, постарайтесь.

Лайсон провел его по улице мимо нескольких злачных на вид заведений, за одним из них они свернули и начали блуждать в лабиринтах между домами. Незнакомость и неформальность ситуации, непривычность этого нового, согласившегося Лайсона будоражили детектива и немного сводили его с ума.

— Могу я узнать, почему вы изменили свое мнение? — спросил Киртц, чтобы хоть как-то снова подхватить ту простую логическую связь с реальностью, которой ему так не хватало.

— Мнение о чем? — не понял Лайсон.

— Обо мне, — ответил Киртц. — О моем предложении.

Лайсон удивленно приподнял брови, посмотрев блестящими в полутьме глазами на детектива.

— Я вам разве высказывал когда-то свое мнение?

Эндман задумался.

— Но в прошлый раз, — сказал он, — вы мне ясно дали понять, что…

— Я вам ничего не давал, тем более ясно, — с неожиданной эмоциональностью отрезал Лайсон. — Вы сами все время решаете что-то понять.

Лабиринт коротких переулков вывел их к узкой, на одного человека, лестнице, взбегающей неровными каменными ступеньками куда-то под черное небо вдалеке. Лайсон, прибавив шагу, устремился по лестнице вверх, и расстояние между ним и детективом, который, взявшись за поручень, тяжело преодолевал притяжение своих ног к ступенькам, стало неуклонно расти. Лайсон несколько раз обернулся назад, но остановился только на самом верху. Дождавшись, когда Киртц поднимется ближе, он с едва выдающей себя усмешкой спросил:

— Будь я преступником, как бы вы меня ловили, детектив?

Эндман, взойдя на последнюю ступеньку, остановился и поучительно постучал себя пальцем по виску:

— С помощью вот этого.

— Хм-м, — мелодично изрек Лайсон, навалившись локтями на перила лестницы позади себя и чуть прогнувшись в спине. Пристально глядя детективу в глаза, он изогнул кончики рта в улыбке: — Кстати, здесь посветлее и я вас получше разглядел. Вам идет небритость.

Договорив, его губы застыли, лениво приоткрытые, а Киртц застыл напротив, пригвожденный к ним тотчас же охмелевшим взглядом. Он не посмел бы их коснуться — так бестактно и без спросу, но и спрашивать о чем-то словно язык отнялся. Правда, они сказали, что он нравится им, он ведь не ослышался? Это ведь точно то, что они сказали?

Лайсон чуть прикусил нижнюю губу и дал ей небрежно выскользнуть из зубов обратно. От этого жеста, значение которого Киртц понял только на уровне инстинкта, у него мигом закружилась голова — но в этот раз каким-то особым, почти приятным образом. Так, может — продолжил он рассуждать в своей кружащейся голове — если он им нравится, то и спрашивать не обязательно?

Лайсон с колкой хитринкой улыбнулся и, оттолкнувшись от перил, шагнул в сторону.

— Детектив, с вами все в порядке? Как там ваше «вот это»? — он постучал по голове пальцем.

Киртц, головокружение которого резко вдруг прекратилось, повернулся к нему и проморгался, словно с него только что сняли гипноз.

— Вам нравится насмехаться надо мной, — кивнул он с оттенком горечи.

Лайсон нахмурился, как бы в знак того, что не считает обвинение детектива справедливым, но затем сдался:

— Чу-уть-чуть, — он сжал в щепотку пальцы и прищурился, словно пытаясь посмотреть в щелочку между ними.

В лицо ему подул ветер, растрепав несколько выбившихся из хвостика прядей. С темного неба мелко закрапал дождь. Лайсон отвернулся, кивком позвав детектива за собой, и продолжил идти по дороге, перестав теперь, однако, спешить.

— Расскажите, что нравится вам? — громко спросил он, чтобы детектив за его спиной услышал. — Кроме, естественно, запугивания людей арестом.

— Мне? — почему-то удивился Киртц.

— Да, вам, — подтвердил Лайсон.

— Хм… — сказал Киртц и на этом замолчал.

Лайсон окинул его любопытным взглядом.

— Ох, какой же вы разговорчивый. Можем просто погулять в тишине, хорошо.

Они перешли мост, под которым бултыхалась, наполняясь крепнущим дождем, мглистая в ночи река, свернули и в тишине пошли по узкой набережной, проложенной, как бы для большего величия, в возвышении над водой. Со стороны реки набережная была ограждена черным литым заборчиком, а с другой стороны — невысоким холмом, по вершине которого шла затихшая в такой час проезжая дорога. Детектив сосредоточенно смотрел вниз, на булькающую и шелестящую под дождем реку, и наконец проговорил:

— Я… люблю просыпаться до рассвета — в это время кажется, что день еще не потерян.

— О боже, — удивленно повернулся к нему Лайсон, — вы все это время думали над моим вопросом? Я решил, что вы просто не хотите отвечать, а вы, оказывается, сами не знаете, — сказал он с каким-то выражением, напоминающим жалость.

— Вам со мной, должно быть, невыносимо скучно, — удрученно констатировал детектив.

В свете мерцающего и то и дело гаснущего фонаря впереди дорога поворачивала в низенький выделанный в холме тоннель, изрисованные стены которого уже выглядывали, будто для предварительного ознакомления, и заманивали заглянуть поближе.

— Проблема вовсе не в этом, — ответил Лайсон и, когда они дошли до тоннеля, нырнув под арку, остановился: — На ту сторону я не пойду. Не хочу, чтобы меня видели гуляющим с вами. Простите, детектив, ничего личного. Но если хотите, я могу немного побыть здесь.

Детектив хотел. Он побыл бы здесь и до самого утра, ни в чем больше не нуждаясь и созерцая лишь непринужденную фигуру Лайсона, то выступающую из мрака, когда фонарь зажигался и филигранно прорисовывал на нем отточенные контуры и тени, то мягко смолкающую в темноте, когда фонарь гас. Но что-то подсказывало Киртцу, что это «немного» закончится гораздо раньше, и мысль об этом давила на него какой-то обреченностью.

Лайсон достал из пачки сигарету, но, подумав, опустил руку, так и не закурив.

— Проблема в том, детектив, что я вас совершенно не понимаю, — поднял он к Киртцу лицо, испытующе на него посмотрев. — Какой вы на самом деле человек. Что вами движет. Какого рода отношения вам от меня нужны. Я ничего этого не понимаю. И, к сожалению, это делает для меня невозможным начать доверять вам.

Детектив, со всей серьезностью подойдя к решению озвученной Лайсоном проблемы, попытался составить в голове ответ. Ответ сразу же запутался во всевозможных известных детективу фразах и завился в замкнутые круги, слова в ответе не сочетались и не клеились. «Простой человек» пыталось встать в предложение с «лучшая среднегодовая раскрываемость преступлений», «ничего особенного» превращалось в «серьезные намерения» и обратно, «женат» менялось на «не женат», а продолжение к «я бы вас никогда не» витало где-то среди «предать», «обмануть» и откуда-то не к месту влезшему «сглазить» и наконец свелось к «черт тебя подери, Энди, ты не свадебную клятву пишешь». От бессилия махнув рукой, Киртц сквозь зубы пробормотал:

— Залез в пруд, а как плавать-то?..

Лайсон, поглядев на него, промолчал и, словно потеряв к детективу всякий интерес, стал сосредоточенно пытаться зажечь сигарету на ветру. Затем, однако, сделав короткую затяжку, снова заговорил:

— Я понимаю, что по роду деятельности вы привыкли быть в роли интервьюера, и обратная позиция вам дается с трудом. Я скажу честно, у меня есть к вам… некоторое расположение. Вызванное сложно сказать чем. — Он озадаченно изогнул губы. — Наверное, вы одолели меня своим упрямством. И, может быть, немного своим певческим талантом. Поэтому до какой-то степени я готов попытаться облегчить вам существование в вашем… кхм, пруду. Но, детектив, я уже почти на пике этой степени, — с затаенным коварством закончил Лайсон и устремил к Киртцу ожидающий взгляд, спрятав руку в кармане джинсовки.

— Что ж, вы, по крайней мере, знаете мое имя, — выговорил наконец Киртц. — Вы могли бы называть меня по имени.

— О, — звонко рассмеялся Лайсон, эхо его голоса заполнило туннель, — боюсь, до такого еще плыть и плыть.

Детектив, почувствовавший в его словах некий вызов, после недолгого раздумья вознамерился этот вызов принять. Может, разговоры и не его сильная сторона, — думал он — но вот уж вызовы принимать он умеет. Не то что этот трусливый бесхарактерный клерк, готовый только на то, чтобы сбежать, скрываясь под шляпой, а внимание Лайсона способный выклянчить лишь своими грязными деньгами. Нет, Эндман ему покажет, как поступают достойные кандидаты.

— Я готов плыть, — решительно сказал он. — Я готов, — он вытянул указательный палец в сторону реки, — переплыть эту реку только ради того, чтобы вы назвали меня по имени!

Этот клерк никогда бы на такое не решился. Ему бы даже в его занюханную бюрократическую голову такого не пришло!

— Эта метафора заходит слишком далеко, — хмуро и неодобрительно, как на переставшую его смешить комедию, посмотрел на детектива Лайсон.

Но Эндман, полный откуда-то взявшейся энергии, уже хватался жаждущими свершений руками за тоненькие перила ограды и продумывал, как бы поудобнее закинуть на них не менее жаждущую свершений ногу.

— Я зайду так далеко, как вы только пожелаете! — выкрикнул он Лайсону в ответ.

— Вы вообще слышите, что я говорю? — приподнял бровь Лайсон, мрачно наблюдая за ним из-под арки.

Детектив, казалось, слышал лишь долбежку своего возбужденного сердца, которая отдавалась по всему его телу, в том числе и в уши. Вскарабкавшись на перила обеими ногами, он уже медленно приподнимался, глядя в темное водянистое лицо своего воображаемого соперника.

— Детектив, если вы прыгнете, — снова заговорил Лайсон, — то можете забыть и о прогулках со мной, и…

Нога Киртца неловко скользнула по мокрым от дождя перилам, и в следующую секунду бухнул тяжелый всплеск, слившийся с испуганным вздохом Лайсона. Детектив Эндман Киртц, ударившись о мутную хлесткую воду, оказался в реке, в которой и растворилась вся только что бурлившая внутри него энергия. Груда намокшей одежды потянула его вниз, а захлебнувшиеся ботинки как будто без толку бороздили толщу воды, сразу же вспомнились и всем телом прочувствовались подробности его бессонной ночи. Вода была гораздо холоднее, чем рассчитывал Киртц, и, когда он наконец высунул нос на поверхность, явственно запахла тиной.

Сверху, с высоты, как казалось теперь детективу, примерно третьего этажа, высунулось лицо Лайсона со сверкающими округлыми глазами. Это лицо слегка взбодрило детектива, напомнило ему, ради чего он подвергается всем этим лишениям — и внушило надежду, что они лишь приумножают значимость его поступка.

— Помните, я вам сказал, что вы сумасшедший, а потом извинился? — спросил сверху Лайсон. — Вот зря извинился!

Эндман выплюнул попавшую ему в рот воду, не успев из-за этого ничего ответить.

— Я ухожу, — сказал Лайсон и зашагал вдоль перил обратно к мосту.

Киртц что было сил поплыл вслед за ним.

— Вы поступаете жестоко! — крикнул он, тяжело дыша. — Разве свободному человеку нельзя, когда заблагорассудится, упасть в реку?

— Во-первых, детектив, никто из нас не свободный человек, — жестко сказал Лайсон. — Во-вторых, я не люблю, когда мной манипулируют.

— Я бы никогда… — захлебнулся Эндман волной.

— Вы бы когда, — возразил ему Лайсон. — Вы именно это и делаете. Только делаете вы это неумело и глупо, как ребенок.

— Тогда научите меня делать это правильно и по-умному, как вы! — сказал детектив и тотчас же был огрет обжигающим взглядом сверху.

Словно в наказание за отпущенную колкость, ногу его под водой что-то вдруг зацепило. Эндман дернулся, затем дернулся сильнее — но неведомые путы даже не дрогнули. Дыхание окончательно выбилось из ритма, сердце зашлось панической пляской. Подло, исподтишка проснувшаяся, как потревоженный цербер, стихия утягивала его в свое вязкое черное нутро, вгрызшись в него зубами. С силой всех ответственных за выживание инстинктов детектив замолотил руками по воде, а под водой стал агрессивно отбиваться от стихии ногами. Сверху донесся недоуменно-встревоженный голос:

— Что вы делаете?

— Я т-ну! — захлебываясь, выкрикнул детектив.

— Нет, — снова долетело сверху. — Нет, не смейте так шутить!

Речь сменилась глухим, кувыркающимся в ушах шумом, когда голова детектива погрузилась под воду, и затем снова пробилась к нему, когда он чуть всплыл:

— Не смейте! Детектив!

Детектив, захватив ртом сколько-то воздуха, ушел вниз: настало время разобраться с этой мерзостью лицом к лицу. Впрочем, ни лица таинственной речной твари, ни каких-либо других ее частей в подводной тьме увидеть не получилось. Киртц нащупал свою ногу, обернутую каким-то скользким, покрытым извивающимися отростками жгутом, наполовину распутал, наполовину растерзал этот жгут и, зажав, как добычу, оставшийся в руке обрывок, вынырнул на поверхность.

Первым, что он увидел, когда стер пальцами воду с глаз, был Лайсон, приподнявшийся на руках на ограде и залезавший на нее босой ногой. Вернее, залезал он, очевидно, когда-то ранее, а теперь лишь застыл в странной позе, пристально глядя на детектива. Куртка его висела на перилах рядом с ним.

— Все в порядке! — с триумфом прокричал Эндман, подняв в руке нечто, ставшее в свете улицы поблескивающей водорослью. — Я выплыл!

Лайсон, продолжая интенсивно сверлить детектива взглядом, медленно спустил с перил ногу. Киртцу показалось, что рот его приоткрыт в каком-то агрессивном молчании, готовом вот-вот разразиться бурей. Интуиция не подвела его, и, когда Лайсон вдруг схватил с земли свой ботинок и замахнулся, Эндман уже был готов отражать нападение. Прямо перед броском, однако, рука Лайсона с каким-то сожалением дрогнула и ботинок отправился в полет по щадящей детектива траектории, плюхнувшись в воду в нескольких метрах от него. Вслед за первым туда же канул и второй ботинок, а когда поблизости не оказалось третьего, Лайсон приказательно вытянул руку в сторону — туда, где набережная спускалась небольшой лесенкой к реке, — и, яростно покачивая длинным указательным пальцем, прокричал:

— Плывите! К берегу! И выходите!

Эндман, оглядевшись вокруг, крикнул, переняв восклицательный тон Лайсона:

— Мне достать ваши ботинки?!

— Плывите, мать вашу, сейчас же к берегу! — рявкнул Лайсон каким-то незнакомым детективу голосом.

«Что ж…» — растерянно подумал Киртц и поплыл. Лайсон ждал на вершине лестницы и гневно сверкал вниз глазами, пока вылезший из реки детектив брел по ступенькам, стекая на них ручейками мутно-коричневатой воды и по-прежнему зачем-то неся с собой вырванную водоросль.

— Послушайте, — серьезно сказал Лайсон, когда он поднялся. — Я не был зол на вас до этого. Не по-настоящему. Но я зол на вас теперь. Я ухожу, не следуйте за мной и не приходите больше.

Киртц с раскрытым ртом все пытался отдышаться. Лайсон развернулся и уверенным босым шагом направился обратно к мосту.

— Лайсон! Постойте! — наконец, восстановив силы, крикнул детектив, но никакой реакции на его слова не последовало. Киртц попытался снова: — Мне придется еще раз прийти! Я должен когда-нибудь задать мои вопросы.

Лайсон резко затормозил, крутанувшись на сто восемьдесят градусов.

— Задавайте свои вопросы, — потребовал он и с иссякающим терпением стал ждать, когда Киртц небыстрым шагом его догонит и, догнав, неуклюже качаясь и прыгая сначала на одной, а затем на другой ноге, разуется и протянет ему свою обувь.

— Возьмите, вот, возьмите мои, — попросил детектив.

— Уберите от меня свои мокрые ботинки и задавайте вопросы, — раздраженно сказал Лайсон.

— Я так не могу, это… — детектив покачал головой. — Простите меня, я клянусь, что тонул не специально, чтобы вас напугать.

— Мне все равно, зачем вы тонули, — холодно заявил Лайсон.

Опустошенно махнув рукой, детектив отошел к парапету, в который упирался склон холма, и присел, бросив ботинки рядом.

— Как вы смотрите на то, чтобы сходить завтра в ресторан? — наконец поднял он голову.

Лайсон смотрел молча, ничего не выражающим взглядом. А затем так же молча отвернулся и пошел дальше.

— Л… — начал Киртц, но короткий приступ сердечной аритмии не дал ему продолжить, и он только тяжко и разочарованно выдохнул заготовленный для окрика воздух.

Когда последние уловимые глазом очертания Лайсона растворились в темноте за мостом, детектив перевел взгляд на сжатую в руке водоросль. В воздухе уже некоторое время витал тухловатый серный запах. Эндман приблизил водоросль к лицу: вонь, без сомнения, шла от нее. Впрочем, обнюхав также рукава и полы пиджака, детектив признал, что роль водоросли в окружающем его амбре может быть преувеличена. «Не река, а канализация какая-то», — выругался он и с чувством бросил склизкое растение на землю.

***

— Все ведь видели последнюю картину Дримса? Я готов поспорить, что Лерой повесил ее прямо у себя в спальне, чтобы все поутру проснувшиеся его дамы тут же вскакивали и убегали, не задерживаясь на завтрак.

Все засмеялись, готовно разинув блестящие рты и запрокинув головы. Бокалы покачивались в их руках, и вино внутри бокалов красными всплесками омывало стеклянные стенки. Вероника тоже смеялась, хотя картину она вовсе не видела, да и мысли ее присутствовали в разговоре лишь наполовину, а на другую половину нежились в сладких фантазиях, в которых, например, при упоминании слов «спальня» и «завтрак» сразу же возводились и спальня, и завтрак, но только без гадкого и самовлюбленного господина Лероя, а вместе с Ирвеном, ждущим ее в кровати, или, по крайней мере, в кресле за завтрачным столиком. На несколько мгновений в ее фантазиях Ирвен даже вышвырнул Лероя из его собственного особняка, а все картины и драгоценности продал на помощь притесняемым.

— …его мастерство невозможно даже воспринять на обычном уровне, — снова донесся до Вероники кусочек разговора, и, не найдя его интересным, она вернулась в свои мысли.

Она бы так хотела, чтобы он был здесь. Чтобы он показал этим беленьким начищенным господам, что значит делать дела, а не молоть языком. Она лелеяла утопическую надежду на то, что в самом деле когда-нибудь приведет сюда Ирвена и все поразятся, все вытаращат глаза, попадают в обморок от зависти к ней. Все они могли лишь догадываться, как выглядит этот скрытый полумифический подпольный мир, но именно ей удалось его коснуться. Этот секрет грел ее душу, но вместе с тем так отчаянно стремился вырваться наружу, что Вероника сама побаивалась за свой язык и наконец отставила третий бокал вина на коктейльный столик.

По другую сторону от столика, разгульно раскинув обе руки по спинке дивана, сидел Жан Левинсон, сын зернового магната Бильера Левинсона, и осматривал Веронику липким бесстыдным взглядом. Она отвернулась, застегнув свою легкую матерчатую курточку еще на одну пуговицу и поборов желание натянуть пониже подол коротенькой юбки-клеш.

Тогда как все присутствующие сегодня гости были разбиты на небольшие общающиеся между собой группки, Левинсон сидел на диване один, и Вероника нисколько не сомневалась, что это из-за того, что говорить с ним было некому и не о чем, а также потому, что весь вечер он курсирует за ней по залу, обгладывая ее своими дурными мертвяцкими глазами, казавшимися такими оттого, словно все, что находится за ними, уже в двадцать лет отроду вымерло.

Почувствовав вдруг себя неимоверно от всего уставшей, Вероника вымученно улыбнулась еще нескольким непонятным ей шуткам и отошла от своей компании, нырнув в ответвляющийся от зала полутемный коридорчик. Коридорчик вел к ванной комнате, в которой Вероника надеялась найти укрытие от чужих глаз, но ванная оказалась занята. Подергав ручку, Вероника развернулась, решив попытать счастья на втором этаже, но тут же вздрогнула от неожиданности и замерла, увидев вставшего в проходе Жана Левинсона.

— Хей, — он приблизился, довольный произведенным эффектом. — Редко встретишь тут такую загадочную красотку. Как тебя зовут?

Вероника сморщилась, почувствовав тошноту, когда он коснулся ее талии и наклонил к ней лицо.

— Извини, дружок, — с отвращением проговорила она, — не могу сказать, а то в штаны навалишь, вонять будет.

— Ничего себе, еще и агрессивная, — неприятно скривился Жан Левинсон, чуть отпрянув от нее.

Вероника, преодолевая омерзение, вонзила пальцы ему в щеки.

— Я сама невинность. А вот если бы мой парень это сейчас видел, он бы тебе уши отстрелил, — прошипела она и со всей силы толкнула его в грудь: — Отвали!

Жан отшатнулся к стене, яростно скорчил лицо и оскалился:

— Но-но, дамочка, полегче!

— Я хорошо знакома с хозяином, — пригрозила Вероника. — Стоит только мне слово сказать, и тебя выкинут отсюда как драную вонючую псину.

Из ванной комнаты вышел мужчина и, посмотрев на происходящее, нерешительно остановился.

— Госпожа, он досаждает вам? — спросил он после некоторой заминки.

— Да, — раздраженно сказала Вероника и, обойдя его, закрылась в ванной.

Мужчины в коридоре перебросились напряженными голосами, но вскоре стихли. Закончив прислушиваться, Вероника села у стены на покрывающий пол ворсистый коврик, вытащила из кармана курточки прозрачное чудо-устройство и набрала Ирвену сообщение: «Мне нужно увидеться с тобой сегодня». «По личному делу», — подумав, написала она вдогонку.

Перечитав отправленное, Вероника смутилась от своего собственного тона, который теперь, при прочтении, казался ей слишком командным и вовсе лишенным той робкой и застенчивой нотки, с которой она это писала. Позлившись на невозможность передать на письме интонацию, Вероника отправила поясняющее сообщение: «Это просьба. Я буду очень благодарна». И добавила спустя несколько минут: «Ты приедешь?»

Ирвен не отвечал. Вероника прождала в ванной комнате около получаса, за которые успела обновить стершуюся о бокал помаду, еще сильнее начернить карандашом глаза, дважды собрать волосы в высокий хвост и дважды распустить их обратно, после каждого преображения почему-то нравясь себе все меньше. Дверную ручку уже несколько раз дергали, но Вероника и бровью в ее сторону не вела. Наконец кто-то постучал в дверь. Вероника с последней надеждой потыкала в выложенное на столешницу умывальника устройство, и в этот момент, словно подчинившись ее мысленному зову, пришел ответ: «Не знаю. Куда мне предполагается приехать?»

Она сначала раскрыла рот, коря себя за то, что не продумала такую важную деталь заранее, а затем бегло написала, подрагивая взбудораженными пальцами: «55-й километр Канорского шоссе». Ирвен с минуту помолчал и наконец ответил: «Жди».

Вероника выскочила из ванной, чуть не сбив с ног стоявшего у двери замминистра экономики, господина Бюваля, которого, в силу его громадного веса, сбить с ног бывало непосильной задачей, и умчалась к черному выходу, где оставила свой велосипед. Пятьдесят пятый километр находился на пути к перекрестку, с которого их забирали прошлым вечером, и Вероника запомнила номерной знак, мимо которого они с Велисентом тогда проезжали.

Она крутила педали, чувствуя себя бешеным зайцем, запертым в медленном неповоротливом колесе. Ей казалось, что при таких усилиях она должна преодолевать километр за километром в считанные секунды, но дорога почему-то едва тащилась ей навстречу. Ее легкие с надрывным свистом втягивали и выталкивали воздух, от которого уже саднило горло, но было не время себя жалеть: если Ирвен приедет раньше, то ждать ее он не станет.

Когда в свете велосипедного фонаря замаячила табличка с номером «55», сердце Вероники, казалось, и так выжатое до предела, забилось еще неистовее. Здесь ли он уже? Наблюдает ли за ней, растрепанной и всклокоченной, из темноты? Она остановилась у знака, безуспешно стараясь приглушить дыхание, и огляделась вокруг, покрутив руль велосипеда. Свет фонаря проявил серые стволы деревьев, шуршащих ветвистыми кронами где-то наверху, и затерялся в черноте между ними. Поблизости, ни с одной, ни с другой стороны дороги, никого не было.

Вероника выключила фонарь и сняла курточку, принявшись обмахивать себя ей как веером. К хлопанью куртки примешалось вдруг хлопанье крыльев где-то совсем рядом. Вероника замерла, прислушиваясь. Неизвестная птица несколько раз ухнула и замолчала. Вероника обернулась к чаще, повесив куртку на велосипед. Ей показалось, что темнота чуть шевелится, словно живая, и внутри нее что-то материализуется и исчезает. Веронику сковало страхом от мысли, что прямо перед ней, в этой темноте, может быть что угодно — и она не знала бы об этом, даже будь это что угодно в одном метре от нее. Она опасливо вытянула перед собой руку, но нащупала только пустой воздух.

Собравшись с духом, Вероника сделала несколько шагов вперед и тут услышала какой-то монотонно шелестящий асфальтный звук позади и сбоку. Она повернулась: по дороге, освещенной слабым лунным светом, что-то двигалось в ее сторону. Плавная и медленная тень, прокурсировав ровно к тому месту, где Вероника бросила велосипед, остановилась, распрямилась и расклеилась на две части.

— Я здесь, — с металлическим отзвуком сказала та часть, в которой Вероника теперь признала Ирвена.

Она подошла, разглядев, как странным, окольцовывающим движением ладоней от затылка к лицу он снимает с головы черный шлем, — и сразу вспомнила, что похожим маневром он снимал вчера свои невидимые очки. Второй частью тени оказалось что-то вроде гладкого мотоцикла без руля и с широкими колесами. Шлем, или то, во что он сложился, Ирвен убрал куда-то рядом с сиденьем.

— Ты не будешь ругаться, что я в юбке? — осторожно спросила Вероника. — Я была на вечере. Я не планировала сегодня…

— Что случилось? — перебил ее Ирвен уже своим обычным голосом.

— Я там не могла больше находиться, — сказала Вероника, помедлив. — Мне всегда нравилось там, но сегодня… Все кажется какой-то ерундой, все эти шутки и разговоры. И люди… как будто фальшивые. С тобой это все по-другому. — Она посомневалась несколько секунд и продолжила: — Ты как будто единственный настоящий.

— Ты меня сюда позвала, потому что тебе не понравилось на какой-то там вечеринке? — уточнил Ирвен, и ей показалось, что в его голос вернулись металлические нотки.

— Нет, — быстро ответила Вероника, вздрогнув от пробежавшегося по спине холодка. — Не только. Я просто… Я думала много о том, что происходило в последние дни. Начиная с… дня нашей встречи. И потом вчерашний инцидент. И потом все то, что… Все то, что о тебе говорят. Мне это не дает покоя, и я хотела спросить. Потому что… мне нужно знать. Ты ведь… ты убивал людей?

— Да, — сказал Ирвен прозаично, даже не моргнув.

— Но ведь только плохих людей? — чуть смешалась Вероника.

Он развел руками, как будто не понимая вопроса:

— Я не судья.

— Но… — Вероника запнулась, пытаясь правильно сформулировать мысль, — как ты принимаешь решение?

— Решение было принято, когда я взял в руки пистолет, — по-прежнему бесстрастно сказал Ирвен. — У меня нет привилегии раздумывать перед выстрелом. Это я или они. Это они или ты. Все сводится к простому инстинкту.

Вероника молчала, задумчиво опустив глаза.

— Не те гуманистические идеалы, на которые ты рассчитывала? — спросил вдруг Ирвен с легкой поддевкой.

— Нет, я поняла… — проговорила Вероника медленно, словно не поняла еще до конца, но рассчитывала уже вот-вот понять. — Ты защищаешь жизнь.

Ирвен внимательно посмотрел на нее, моргнул и присел сбоку на свой мотоцикл, вытянув ноги.

— Ты знаешь, когда зародился гуманизм как движение? — спросил он, скрестив руки на груди и как бы выражая этим, что собрался задержаться.

Вероника оживленно вскинула к нему голову. Его глаза теперь непривычным образом были на одном уровне с ее глазами — и это будто делало его чуточку более досягаемым.

— Я знаю, что оно очень старое, — выпалила Вероника задрожавшим от волнения голосом.

— М-м, — неопределенно кивнул Ирвен, — оно старее нашего календаря. Оно зародилось примерно два столетия назад.

Вероника затрепетала, чувствуя себя подошедшей к порогу тайной комнаты, где готовилось ее посвящение в недоступное прежде знание. Нетерпеливо заглядывая в замочную щелочку, она смогла выговорить только какой-то восхищенный вздох.

— А ты знаешь, сколько лет насчитывает человеческая история? — спросил Ирвен.

Она мелко потрясла головой.

— Тысячи, — ответил он. — Ты представляешь, что это вообще такое? Ты-ся-че-летия. А люди только начали достигать этой идеи двести лет назад. Почему так?

— Потому что оно было запрещено… как сейчас? — неуверенно предположила Вероника.

Ирвен опустил кончики губ в странной улыбке, и ей показалось, что он сейчас рассмеется.

— Нет, — ответил он, не рассмеявшись. — Просто никому этого в голову не приходило.

Вероника замерла, сбитая с толку, словно только она зашла внутрь тайной комнаты, как та сразу же выплюнула ее обратно. Вокруг нее снова был глухой дремучий лес, в темноте которого что-то неуловимое ухало и перекрадывалось с ветки на ветку.

Ирвен, как от скуки, чуть покачнулся и оперся обеими руками на мотоцикл по бокам от себя.

— Видела когда-нибудь пустыни в учебнике по географии? Или вас географии уже не учили?

— Видела, — непонимающе кивнула Вероника.

— Представь, что ты живешь в такой пустыне, — сказал Ирвен. — У тебя песок вместо почвы и нет воды, а солнце все поджаривает как на сковородке. Подумала бы ты вырастить в таком месте тюльпан?

— Наверное, нет, — ответила она, вроде бы начиная теперь осознавать, что он имеет в виду.

— Наверное, нет, — повторил Ирвен и помолчал, а затем снова ввел ее в замешательство: — Но твоя бабушка растила на этой земле тюльпаны. Земля тогда была зеленой и воды было везде предостаточно. И ты видишь на старых фотографиях, какой красивый цветущий сад был у твоей бабушки. Наверное, тогда бы тебе захотелось вырастить тюльпан?

— Наверное… — после паузы сказала Вероника.

— Но как? — вдруг спросил Ирвен и уставился на нее, будто ожидая, что она выложит ему четко продуманный план действий.

— Я не знаю… — пробормотала Вероника.

— Вот и я не знаю, — сказал Ирвен, как-то очень искренне пожав плечами. — Ты пытаешься. Ты вскапываешь песок. Роешь ирригационные каналы. Ты делаешь ошибки. Ты делаешь то, что из всего невозможного кажется тебе чуть менее невозможным, чем остальное. И этот пустынный тюльпан — этот призрачный пустынный гуманизм — даже не зерно еще, а только одна идея зерна — это единственное, что может сейчас здесь прорасти. О красных лепестках и зеленых листочках не идет пока и речи.

Он замолчал, но его глаза продолжали испытывать ее, словно проверяя, способна ли она воспринять и выдержать всю правду. Наконец, как придя к какому-то решению, он продолжил:

— Я делал вещи, о которых я жалею. Которые не были неизбежны. В которых я не защищал ничью жизнь. Я был в сложных отношениях с миром и с собой тогда и направил свое доверие не на тех людей. Это осталось давно в прошлом, но прошлого не изменить. Теперь… — он на мгновение затих, словно внутренне к чему-то подготавливаясь, — теперь мне следует лишь покончить с этими людьми раз и навсегда. Но сначала мне нужно знать наверняка.

— Нужно знать что? — не поняла Вероника. — И кто эти люди?

— Нужно знать, что это те же самые люди, которые совершили покушение на вас, — ответил Ирвен.

Вероника подступила к нему, чтобы получше разыскать очертания его лица в темноте.

— Это… будет опасно для тебя? — спросила она с беспокойством.

Ирвен безразлично пожал плечами.

— Не опаснее, чем мой вчерашний день. Или позавчерашний. Или сегодняшний.

Вероника помолчала несколько мгновений. Сердце гулко заходило у нее в груди, будто примагниченное и раскачанное его голосом, и какое-то легкое, мечтательное желание облекло ее своим шелковистым флером.

— Я не все сказала, почему я написала тебе, — заговорила она, стараясь не пропустить в голос дрожь. — Там был парень на этом вечере… и он…

Ирвен подождал и наконец спросил, когда она не продолжила:

— Что он?

— Он хотел поцеловать меня, — сказала Вероника и, едва сомкнув губы, сразу же принялась высматривать в Ирвене реакцию.

Но лицо Ирвена, к ее разочарованию, совсем не менялось.

— Ты красивая девушка, я уверен, что многие этого хотят, — спокойно сказал он, помолчав.

Вероника, отчаявшись на следующий шаг, коснулась ладонями его локтя и вкрадчиво спросила:

— А ты?

Ирвен вдруг обидно фыркнул, развеяв ее шелковистый флер.

— Ты пьяна, — покачал он головой.

— Почему ты так решил? — внутренне наежившись, спросила Вероника.

— У меня есть глаза, уши и нос, — ответил он.

Не желая так легко принимать поражение, Вероника продолжила наступать:

— А если бы я не была пьяна?

Его лицо оставалось серьезным — или она дорисовала его таким в темноте, потому что другого он ей почти никогда не показывал. Луна, зависшая над лесом по другую сторону дороги, серебрила по кромке его силуэт и матово отблескивала на черных волосах. Он должен был видеть ее гораздо лучше со своего места — ее пылкие глаза и атласные губы, ее маленькую белую футболку и разгоряченную упругую кожу там, где у футболки был вырез. Он должен был думать о ней, она знала, что он должен.

— Тогда я ответил бы, — сказал Ирвен.

— А что бы ты ответил? — спросила она и замерла, подобравшись.

— Я бы ответил «да», — сказал он.

В животе у нее все моментально перевернулось. Эта душная глухая ночь вдруг стала самой счастливой ночью в ее жизни, и этот страшный скрипучий лес — самым чудесным местом на свете. То, что он ей сказал, нельзя было понять по-другому. Он сказал это не для того, чтобы ее не обидеть, и сказал это не для того, чтобы она отстала. Он сказал это глядя ей в глаза, откровенно и прямолинейно. Потому что он хотел, чтобы она знала.

В тишине различился легкий, едва слышный вибрирующий звук. Ирвен посмотрел на свое запястье.

— Мне нужно ехать, — сказал он, вставая с мотоцикла; Веронике пришлось на шаг отойти. — Возвращайся домой. Здесь небезопасно.

— Я вернусь, — ответила Вероника, как бы соглашаясь, но, сказав это, сама не поняла, куда хотела вернуться.

Ирвен коротко обернулся, посмотрел на нее черным стеклом своего шлема и снова слился с мотоциклом в сплошную тень. Тень бесшумно стартовала, покатилась, разгоняясь, и вскоре скрылась из виду.