Часть 5. После. Погружение (2/2)

Запоздало подумав о том, что лучше было бы опрокидывать каждый следующий бак лишь при необходимости, детектив зажал платком нос и посветил фонариком внутрь первого из них. Оттуда на него посмотрели разноцветные целлофановые пакеты, выразительно раскрывшие свои пестрые пасти. Немного постояв и ничего значительного среди пакетов не обнаружив, Киртц выпрямился и попытался аккуратно перешагнуть дорожку мусора перед первым баком, чтобы добраться до следующего. Получилось ли это сделать аккуратно, он и сам не вполне понял и, размазывая правой ногой по асфальту что-то скользкое, решил в изучение этого вопроса не углубляться.

Он наклонился, опершись свободной рукой о колено, и заглянул во второй бак. Свет фонарика выхватил из темноты уже знакомую картину, но детектив продолжал напряженно всматриваться внутрь, ища что-то глазами. И наконец взгляд его замер, натолкнувшись на уголок какого-то чугунного предмета, торчащий из-под завалов старого тряпья в середине бака. Детектив удовлетворенно прищурился и галочкой отметил у себя в голове:

«Черная. — А затем поставил вторую галочку: — Из тяжелого металла».

Узорчатое литье мутно блестело под пьяно качающимся лучом фонарика, а в некоторых местах блестело чуть глуше и чуть по-другому — там, где металл был покрыт запекшимися темно-бордовыми следами.

***

Вероника стояла на берегу и, сжимая себя за плечи, хмуро смотрела в темноту реки за камышом. В животе ныли перенапряженные мышцы, желудок тянуло от пустоты. Она несколько раз медленно выдохнула, пытаясь выровнять дыхание, и снова мелко затряслась.

«Я ненавижу эту страну!» — всего несколько дней назад кричала она Ирвену вслед. Всего несколько дней назад от этой фразы ее охватывал страшный, мучительный стыд и где-то в солнечном сплетении колола горькая обида на себя.

Она любила эту страну. Она не способна была ее ненавидеть. Кричало отчаяние. Ей просто нужно было, чтобы он остановился, чтобы больше не уходил. Ей нужно было, чтобы он строго, почти рассерженно шипел ей в лицо: «Не. Кричи», — и крепко держал ее за руку. И чтобы она быстро шептала, прижимая его руку к себе еще крепче: «Ну и что, что мы дети Джонса, ну и что? Мы от этого только лучше, только яснее все видим. Мы видим, как все неправильно!» И отчаяние сработало: он не ушел. Он взял ее с собой, он разрешил ей все увидеть, он дал ей то, чего она хотела.

«Я ненавижу эту страну!» — кричала она теперь снова внутри себя.

Она любила эту страну. Иногда она всем сердцем ее ненавидела.

В отдалении раздавались голоса, приглушенно отдающие команды, стук и шорох погружаемых на судно ящиков. Вероника не знала, что внутри этих ящиков. Она могла бы спросить, но тогда этот вопрос казался ей странным, не имеющим никакого смысла. Тогда всем, что она могла перед собой видеть, были лица этих людей: изможденные, изуродованные, почти безжизненные. Она видела их до сих пор. Видела их лица с недостающими глазами, их руки с недостающими пальцами, их тела с недостающими душами.

Тихо завыл мотор катера. Серебристая рябь, ломаным рисунком покрывающая воду, закачалась на волнах. От вида этой качки Веронику снова начало мутить, и она отвернулась от берега, принявшись рассматривать ветви деревьев на опушке леса.

Невдалеке за ее спиной послышался голос Велисента, стоящего там будто на страже ее уединения.

— Если хоть волос, — тихо процедил кому-то Велисент, — упадет с ее головы, я не знаю как, но я тебя убью.

Вероника от захлестнувшего ее раздражения сжала зубы.

— Хорошо, что у тебя так трясутся коленки, — ответил бесстрастный, лишенный даже насмешки голос Ирвена. — Иначе я бы воспринял это как угрозу.

Вероника в напряжении вслушивалась в происходящее сзади, но голоса так и не возобновились. Вскоре по траве к ней приблизились мягкие шаги.

Она быстрыми движениями стерла со щек слезы, пожалев о том, что не может скрыть лицо за густыми прядями волос, собранным на затылке в хвост (на прошлой встрече Ирвен строго-настрого запретил ей распущенные волосы, а также юбки и каблуки). Оставалось надеяться лишь на то, что в темноте он ничего не заметит.

Ирвен остановился рядом, загородив шедшую от реки прохладу, и Веронике даже показалось, что от него повеяло жаром. Она не посмотрела на него, хотя именно сейчас ей почему-то очень хотелось увидеть его лицо.

— Я ошибся, что привел тебя сюда? — спросил Ирвен с каким-то понимающим разочарованием.

Вероника, внутри мгновенно вспыхнув, помотала головой — так ревностно, что хлестнула его хвостом по плечу. Ирвен молчал.

— Куда повезут этих людей? — спросила она, заставив голос не дрожать.

— За ночь они доплывут до Мансы, это приграничный поселок, и день простоят там. Не совсем там, в нескольких километрах выше по реке. Следующей ночью пересекут границу, там будет свой человек, и через пролив доберутся до Тевиля — это уже Неджелас.

Его размеренный голос действовал успокоительно. Словно сглаживал собой их раздутые от синяков лица, опущенные к земле.

— А дальше? Что с ними происходит?

— Они пытаются жить, — не сразу ответил Ирвен.

— Вы когда-нибудь были там?

— Не был.

— Но почему? — Вероника не удержалась и посмотрела на него. Слезы уже должны были высохнуть. — Из-за опасности на границе?

В холодном лунном свете его черты казались еще более резкими, чем на официальных фотографиях антитеррористического ведомства, одну из которых она украла с работы и изучала перед сном несколько вечеров подряд.

— На границе для меня нет никакой опасности, — равнодушно ответил Ирвен. — Я не был там, потому что если бы я был, то не вернулся бы назад.

— А что… — вспомнила она вдруг, — что в ящиках?

Пусть он не думает, что ее так легко шокировать. Пусть не думает, что она ничего не заметила.

— Об этом тебе еще рано знать.

— Если я даю деньги, то я должна знать, на что они идут, — твердо заявила Вероника.

Он повернулся к ней, и ей сразу же захотелось где-нибудь спрятать свой несогласный взгляд.

— Они идут на перевозку людей, — сказал Ирвен. — Они идут на бинты, лекарства и еду для этих людей. Ящики к этому не имеют никакого отношения. Они просто едут тем же маршрутом.

Вероника смотрела ему в глаза и почти дрожала.

— Я не просил тебя об этом, — сказал Ирвен, слегка помотав головой. — И я до сих пор тебя ни о чем не прошу. Это твое и только твое решение. Но тебе нужно принять его сейчас. У меня нет никакого желания тратить время на дальнейшие экскурсии.

— Я уже приняла решение, — ответила Вероника, стараясь не дать обиде просочиться в голос. — Я его с самого начала приняла.

— Что ж. Надеюсь, я об этом не пожалею, — с каким-то обреченным вздохом сказал Ирвен и сделал вдруг нечто непонятное, сперва показавшееся Веронике какой-то колдовской манипуляцией. Кратким легковесным движением проведя по своему правому предплечью, он словно собрал с него что-то в щепотку — и протянул эту щепотку Веронике, которая замерла, нахмуренно всматриваясь в зажатое между его большим и указательным пальцем… пустое место.

Пустое место было размером с большую горошину, и чем дольше Вероника стояла и смотрела сквозь эту горошину, тем острее чувствовала себя объектом какого-то розыгрыша. В конце концов, когда она уже уверилась в том, что Ирвен сейчас захохочет над ней и на всю округу объявит ее дурочкой, и когда слезы уже снова заволокли взгляд, ей вдруг показалось, что она что-то увидела. Какое-то странное искажение, еле заметное искривление воздуха между его пальцами.

Она потянулась рукой, дотронулась до этого воздуха и чуть не отдернулась от неожиданности обратно — там действительно что-то было!

— Не бойся, — сухо сказал Ирвен. — Возьми.

Вероника забрала из его пальцев невидимый предмет и осторожно ощупала его: это был маленький твердый кубик из какого-то странного, словно льнущего к коже материала.

— Что это? — спросила Вероника.

— Положи на ладонь, — сказал Ирвен вместо ответа, и она послушалась.

Он провел своим магическим движением по ее раскрытой ладони, и Вероника ахнула: кубик распластался тонким прямоугольным листом, да еще вдобавок засветился, показав на белом фоне какую-то черную надпись на незнакомом языке.

— Проведи по экрану, — скомандовал Ирвен. — И еще раз. Еще. Нажми на верхнюю строку. Теперь на стрелку.

Вероника покорно исполняла все указания, неуверенно тыкаясь пальцем в светящийся прямоугольник. Она почти не чувствовала прикосновений — это было как дотрагиваться до теплой, шелковистой воды, и ей каждый раз казалось, что экран вот-вот заструится волнами от ее движений.

— Дай ему имя, — сказал теперь Ирвен.

— Имя? — удивилась Вероника, но тут же ответила, как будто давно к этому готовилась: — Роберт. Так зовут нашего…

— Нет, — перебил Ирвен. — Это должно быть слово, которое ты не будешь использовать в реальной жизни.

Вероника задумалась, сосредоточенно посмотрев в глубину леса.

— Динго, — наконец сказала она.

— Коснись экрана и после этого скажи, — поправил ее Ирвен, никак не оценив новое имя.

Вероника коснулась экрана и повторила. В ответ ей появилась очередная непонятная надпись.

— Ты можешь позвать его по этому имени, если не сможешь найти. Запомни: звук отключен и включать его тебе категорически нельзя. Поэтому он отреагирует только световой индикацией — сначала убедись, что ты в помещении одна и никто не увидит. Но это совет на крайний случай. Во всех остальных случаях держи его либо при себе, либо в строго определенном месте — и таком, где он точно не попадется никому на глаза.

Удовлетворившись серьезным кивком в ответ, Ирвен дал еще несколько указаний о том, куда нажать, после чего экран чуть сбавил яркость, став полупрозрачным, и в его центре остался лишь небольшой квадратик с непонятным Веронике зеленым значком.

— Всё, — сказал Ирвен. — Он настроен на твою ДНК и откроется только тебе. Для всех остальных это будет выглядеть как бесполезный кусок пластмассы.

— На мою что? — переспросила Вероника.

— Неважно. На твою кожу. В руках другого человека он работать не будет. И тем не менее — никто не должен у тебя это найти. Ты поняла? Никто. Если его найдут — ты подведешь меня, ты подведешь сотни людей, ты подведешь все дело.

— Я не подведу, — сказала Вероника, посмотрев на него как будто посеревшими от страха глазами. — Я буду очень осторожна.

— Здесь убраны практически все функции, кроме базовых сообщений. Это всё, что тебе нужно. Нажми. — Ирвен показал на зеленый значок, и она коснулась его пальцем. Открылся пустой белый экран. — Когда от меня придет сообщение, ты увидишь его здесь и сможешь…

— Солист, — вдруг негромко окликнули сзади. Ирвен обернулся.

Вероника и прежде сегодня слышала это слово. Первый раз когда их только привезли — в кузове какого-то фургона, со странными глухими наушниками на головах. «Солист! Приехали твои гости», — объявил устрашающе широкоплечий, пахнущий потом мужчина с автоматом наперевес, как только снял с нее наушники. От резкого звука после долгой тишины она испугалась и отшатнулась от него, с досадой подумав о том, что наверняка вызвала этим презрительную усмешку на его закрытом ниже глаз лице.

Второй раз она слышала это слово от того же самого парня, который стоял теперь рядом с ее братом и выжидающе смотрел на Ирвена. «Это ты с Солистом обсуждай, я больше в этот курятник ногой не сунусь», — выловила она из его разговора с каким-то совсем юным — явно младше нее — пацаном, когда они проходили мимо, ведя к лодке едва держащегося на ногах старика. «Ты, Рени, неадаптированный и устаревший, как бабушкина шапка из нандатры», — услышала она ответ пацана, но дальнейшие скомканные ругательства в исполнении Рени уже не разобрала.

— Мы всё, — сказал Рени. — Тебя ждать или ты опять с торгашами поедешь?

— Ну, видимо, не поеду, — подумав, сказал Ирвен и показал на одну из машин, которая выворачивала на колею, ведущую к лесу.

Рени нехотно обернулся и затем снова вперил в Ирвена взгляд, как будто ему лень было думать, что означает такой ответ.

— Я сейчас закончу, — кивнул Ирвен. — Подождите.

Он повернулся к Веронике, которая, оставшись на несколько секунд без надзора, принялась самостоятельно экспериментировать с необычным подарком и теперь с открытым ртом наблюдала, как, словно припаянный, он не падает с повернутой вниз ладони. Она слегка тряхнула рукой, потом тряхнула второй раз — и он все же полетел на землю. Испугавшись, Вероника тут же кинулась его искать, но чуть только ее руки зарылись в траву, как этот странный теплый материал снова приник к ее ладони.

— Ого-о-о… — завороженно протянула она, поднимаясь.

— Осторожнее, — сказал Ирвен. — Когда он в руке, то по умолчанию включена слабая фиксация.

— А… как его… снова… — забормотала Вероника, безуспешно пытаясь сжать пластину в кубик.

— Ты научишься, — сказал Ирвен и повторил свой трюк с магической щепоткой, на что Вероника отреагировала новым восторженным вздохом. — Но помни: это не игрушка. Будешь обращаться с ним как с игрушкой — и это может стоить кому-то жизни.

— Хорошо, — серьезно закивала Вероника, но потом быстро замотала головой и поправилась: — То есть нет, не буду как с игрушкой.

— Теперь, — сказал Ирвен и достал из внутреннего кармана куртки какой-то толстый, чуть изогнутый диск, похожий на плоскую тарелку, — штука посложнее. В размере ее уменьшить нельзя, так что тебе придется каким-то образом пронести это с собой незамеченным. Это, упрощенно говоря, выпрямляющая антенна с батарейкой. Она преобразует радиоволны от спутника в постоянный… — Он замолчал, внимательно глядя внутрь ошарашенных и восхищенных глаз Вероники.

— Постоянный?.. — с надеждой подхватила она.

— …Ток, — вздохнул, напротив, безо всякой надежды Ирвен и махнул рукой. — В общем. Запоминай. Раз в неделю кладешь эту штуку на окно или еще куда-то, чтобы она находилась под открытым небом. Пролежать она так должна как минимум час. Вот тут, видишь, зеленый индикатор? Это означает, что она полностью заряжена. Дальше эту батарейку ты можешь в любой момент использовать для подзарядки своего устройства. Для этого делать ничего специального не нужно, достаточно, чтобы они находились в одной комнате, зарядка будет происходить сама собой.

— Ма-агией… — прошептала Вероника, но Ирвен услышал.

— Нет, никакой не магией, — строго сказал он. — Это обыкновенная физика. В общем… просто делай, как я говорю.

Он протянул диск Веронике, и та аккуратно, почти с благоговением забрала его и спрятала под толстовку, заткнув за пояс штанов. Ирвен некоторое время помолчал, о чем-то раздумывая. Словно воспользовавшись паузой, с разных сторон разразились кваканьем невидимые в траве лягушки.

— Когда вы ехали сюда, кто-то заговаривал с вами? — спросил наконец Ирвен, видимо, закончив с техническими указаниями.

— Нет. Мы вообще всю дорогу были в этих наушниках…

— Обратно поедешь с теми же людьми. Самое главное правило помнишь?

— Да, помню, — ответила Вероника, прочесав в голове все многочисленные главные правила и выбрав из них наиболее подходящее контексту: — Никому не говорить правду о том, кто мы.

Ирвен продолжал смотреть на нее без изменений в лице, так что она не сразу поняла, угадала она или нет.

— Ты понимаешь, почему это важно? — заговорил он, еще серьезнее нависнув над ней. — Ты понимаешь, почему никому нельзя знать? Черт, — наконец отпрянул он, когда она кивнула, и почесал затылок, — я бы и сам предпочел не знать.

Веронике казалось, что она понимала. Может быть, не столько умом, сколько сердцем. Тем самым сердцем, которое так бешено колотилось, пока она смотрела в черное дуло автомата и ждала своей смерти, не способная ни отвернуться, ни пошевелиться. Этот парализующий страх до сих пор охватывал ее при каждом воспоминании о том вечере, словно прорвавшееся из кошмара в явь чудовище с ненасытными мохнатыми лапами. И единственное спасение от него…

Ирвен повернулся и посмотрел на нее. Глаза у него уже были спокойные. Они были надежные и где-то в глубине у них было тепло. Только глядя в них, Вероника уже откуда-то знала: он не позволит ничему плохому случиться с ней. Пока он рядом, он не позволит.

Ирвен показал куда-то вбок большим пальцем. Она обернулась: палец указывал на Велисента, подошедшего к ним ближе и явно с нетерпением чего-то ожидающего.

— И раз таскаешь его с собой, — сказал Ирвен, покачав кулаком с оттопыренным пальцем в такт своим словам, — то отвечаешь и за него.

— Это не она меня таскает, — долетел сбоку голос Велисента, — это я разрешаю ей ходить на ваши свиданки под моим присмотром. А ответить я сам за себя могу, так что отчего бы тебе не высказать мне все напрямую?

— Может, в таком случае и не стоило бы разрешать, — жестко сказал Ирвен, подойдя к Велисенту, и, чуть задержавшись рядом с ним, пошел дальше, к сгрудившимся невдалеке у машин людям.

Вероника угрожающе изогнула пальцы в метафорические когти и молниеносно приблизилась к брату.

— Господи, когда ты уже повзрослеешь? — накинулась она на Велисента.

— Я повзрослею? — возмутился тот. — Это, кажется, не я тут играю в партизанку.

Сестра, не став комментировать, лишь осуждающе покачала головой.

— Что он тебе дал? — спросил Велисент.

— Это пря… прямолинейная… — Вероника запнулась и сердито цыкнула: — Неважно. Это связное устройство.

— Если у тебя кто-то найдет это связное устройство… — предостерегающе начал Велисент, но сестра тут же взорвалась негодованием.

— Ой, да хватит, знаю я всё! Никто не найдет ничего.

Она собралась уже последовать за Ирвеном, но брат остановил ее за руку.

— Ты понимаешь, — сказал он тихо, когда она обернулась, — что мы сейчас соучастники в каком-то… — Он замолчал, медленно водя пальцем из стороны в сторону, показывая то на реку, то на людей рядом с машинами, то на лес, и Вероника только сейчас заметила, что и рука, и голос у него слегка дрожат. — Бог вообще знает в чем. Мы даже не знаем, кто были эти люди, которых увезли… Это он говорит, что они несправедливо арестованные, что их там кто-то пытал и признания выбивал, но с чего мы должны ему верить? Это с тем же успехом могут быть обыкновенные преступники! — перешел он на громкий заговорщицкий шепот.

— Беременная девушка тоже преступница? — съязвила Вероника, немного, однако, смягчившись. — И тот старик, который еле шел?

— Ты слишком доверчива. Да может, они вообще сами с ними это сделали, чтобы ты слезу пустила. Как удобно — денежки сами себя предлагают и так и норовят упасть в руки, надо только пальчиком подтолкнуть.

— Это все равно не наши деньги, — равнодушно пожала плечами Вероника. — Я не понимаю, почему тебе их так жалко.

— Мне нас жалко, а не деньги. Как потом нам выбираться из этого? Или ты планируешь их всю жизнь кормить? Что если потом ты захочешь отказаться? Ты представляешь, что они сделают, когда сочтут, что мы слишком много знаем и что риск для них слишком велик?

— Не паникуй, — остановила его Вероника. — Ты просто выдумал себе какие-то ужасы и боишься теперь. Потому что ты всегда выдумываешь самое худшее. Но самого худшего почти никогда не бывает. Перестань видеть в них врагов. Не они наши враги. Да, может, они и нарушают закон, но в этих условиях, в этих условиях это единственный способ борьбы. В этих условиях по-другому и не получится. И мы не можем теперь им не помочь. Потому что как иначе ты сможешь жить? Как ты будешь себя чувствовать теперь, зная все это? Увидев всех этих людей? Ты сможешь как ни в чем не бывало продолжать жить в роскоши и ни о чем не беспокоиться, когда столько людей страдает? М? Ты действительно сможешь? А, Ви? Ты сможешь? Потому что я — нет. Я — не смогу.

***

Велисент смог бы. Он смог бы вернуться домой, лечь спать и никогда больше не вспоминать об этом. Он не только смог бы — он лишь этого единственного и хотел. Никаких больше ночных вылазок, никаких поездок в фургоне с компанией вооруженных бандитов, никакого Ирвена Эберхарта — это ли не сказка?

Преступник он или нет, террорист или подпольный герой — Эберхарт был угрозой. Их благополучию, их счастью, всему порядку их существования. Велисент в точности не знал, на что Эберхарт был способен, однако совершенно ясно видел, что невинным праведным гуманистом тот быть никак не мог. Любые гуманистические принципы, попав в радикальные клещи такого человека, неизбежно были бы переплавлены, изогнуты до неузнаваемости в заранее вылитую по его желанию форму. Он либо слепой идеалист, либо просто лицемер — и любого из них следовало бы опасаться.

Как глубоко Велисент выдохнул, когда Эберхарт, чертыхнувшись, ушел, не захотев иметь никакого дела с отпрысками Вечного Лидера. Велисент практически отправил ему вслед воздушный поцелуй и чуть не перекрестил его на удачу, пожелав ему здоровья и успехов во всех начинаниях. И как наивно было верить, что сестра его так просто отпустит. Что она не помчится за ним с истошными криками и не убедит его остаться. О, она могла, она умела убеждать. Умолять, упрашивать, вцепляться в душу своими синими глазами.

Глупое девчачье увлечение. Велисент ни на мгновение не верил, что сестрой движет какая-то идеология. Будь этот Эберхарт вонючим брюхастым стариком или даже обычным неуверенным в себе гуманистом-очкариком — и никакие кулоны-шестилистники и толпы истязаемых жертв правительственной бормашины не заставили бы ее так ревностно бежать ему на помощь. Но нет, его угораздило оказаться…

— Как тебе посиделки с девочками? — прервал мысли Велисента мягкий заинтересованный голос.

Велисент посмотрел вниз, на Бэйла, осознав, что чужие губы уже некоторое время не касаются его живота. Бэйл лежал на нем, устроив руку под подбородком, а другой рукой задумчиво поглаживал его вдоль ребер. Велисент улыбнулся и забрался пальцами ему в волосы.

— С тобой лучше.

— Правда? — спросил Бэйл с игривым недоверием. — Ты так часто предпочитаешь их мне, что я уже начал сомневаться.

Велисент потянул его к себе, и Бэйл подвинулся повыше, коснулся носом его носа.

— Ты же знаешь, — сказал Велисент. — После нападения Вероника не чувствует себя спокойно. Я нужен ей сейчас. Я надеюсь… Надеюсь, что скоро у нее это пройдет.

— Я знаю. — Бэйл погладил пальцем его щеку. — Это просто горькие шутки одного брошенного и покину…

Велисент закрыл ему рот поцелуем, и Бэйл не без удовольствия замычал.

Это был самый радикальный протест, на какой Велисент был способен. Тихое, бескровное несогласие. Без жертв, революций и насильственных переворотов. Без автоматов, поездок в фургонах и Ирвена Эберхарта. Но нет, угораздило же его оказаться…

Велисент обхватил обнаженное тело Бэйла и в сильном возбуждении прижал его к себе.