Часть 4. До. Вор (2/2)
«Сколько бантиков ни завяжи, а вошь остается вошью», — пронеслось у него в голове, пока он завязывал шнурки. Вместо директрисы детского сада, отдающей ему маленькую бледную Бетти, перед внутренним взором стояли жесткие глаза Ирвена.
«Пока не выведете вошь, не приходите», — продолжал голос, и Лайсон, сняв с крючка куртку и вежливо попрощавшись, ушел.
***
Длинная галерея на втором этаже, огороженная мраморной балюстрадой с толстыми квадратными колоннами, балконом огибала гостиную внизу и спускалась к ней глянцево блестящей в свете люстр лестницей. Над гостиной и галереей отчужденно возвышались своды белого потолка. Стены и пол тоже были белые и мраморные, и от этой вездесущей белизны и мраморности Лайсон всегда чувствовал себя здесь как в просторном торжественном мавзолее, похожем на тот, куда дважды в год — в месяц Народного Единства и месяц Великой Памяти — их водили от школы, чтобы почтить Вечную Плеяду. Где-то на пятом году обучения Лайсона Плеяда пополнилась новым Лидером, а мавзолей — новым захоронением, и Лайсону хорошо запомнилось, как его соклассник Трих Уве тогда подсчитал, что если Лидеры продолжат умирать с той же скоростью, то мавзолея хватит еще на тысячу девятьсот лет.
Лайсон сидел, привалившись к холодной колонне, на звенящем от своей ослепительности полу и, вспоминая Триха, лениво прикидывал, сколько гробов уместится в этом коридоре, но мысль то и дело где-то терялась, и он каждый раз сбивался со счета. Раздающиеся внизу голоса этим вечером не увлекали его так, как обычно, и слух лишь по механической привычке регистрировал чужой разговор.
— Господин Эверетт снова вещал весь урок какой-то нонсенс, — доносилось из гостиной. — Говорил, что медведи всю зиму проводят в некой «спя-ачке». Не охотятся, не едят и не двигаются и при всем при этом еще почему-то не умирают. Где он только выискивает эти истории, это выше моего разумения.
— Я уже не раз говорил с лицейским комитетом, сын, — отвечали там же в гостиной. — К сожалению, у них просто нет других учителей биологии.
— Я знаю, отец. Только это никак не препятствует моему негодованию.
Кратковременная пауза перебивалась звоном приборов о тарелки.
— Как идут дела на третьей фабрике, отец? — снова заговорили внизу.
— Ты знаешь, — ответили с ободрением, — весьма неплохо. С той зачинщицей удалось разобраться без лишних последствий. Остальные кондитеры без нее присмирели и уже не выдвигают прежних абсурдных требований. Будем надеяться, что такого опыта больше не повторится.
— Очень хорошо.
— Не дождусь того момента, когда ты сможешь помогать мне в нашем деле, Астон. Признаюсь, после ухода господина Фирта тянуть четыре фабрики становится тяжеловато. А хорошего управляющего, не набивающего в первую очередь собственный карман, сейчас найти так сложно.
— И я также с нетерпением этого жду, отец, — решительно сказали в гостиной.
Лайсон приподнялся и гусиным шагом проковылял к стене, где он мог чуть распрямиться, не рискуя быть замеченным из-за обеденного стола внизу, и, пригнувшись, двинулся обратно к хозяйской спальне.
На пороге комнаты яркий свет таял, важно раздутые пространства сникали, а эхо чужих голосов заглушалось. Лайсон нырнул под белые занавески балдахина и заглянул в верхний ящик прикроватной тумбочки: учебник по экономике для двенадцатых классов под редакцией г. Зельмана в строгой темно-синей обложке ждал его на своем месте.
Лайсон вытащил учебник и с ногами забрался на кресло в углу. Навалившись боком на широкий мягкий подлокотник, он подставил книгу под свет стоящего рядом торшера и разыскал двадцатую главу, на которой остановился в прошлый раз. «Фазы и виды экономического цикла», — жирными черными буквами называлась глава. Лайсон принялся за первый абзац, но, перечитав его несколько раз, понял только то, что мысли его сейчас настолько же далеки от книги в его руках, насколько далек он теперь сам от той единственной цели, к которой целый месяц так усердно стремился. От того единственного человека, в котором он уже готов был разглядеть свою сбывшуюся мечту. Лайсон захлопнул учебник и с неожиданно вспыхнувшей яростью ударил им себя по лбу. Боль злорадным удовлетворением разлилась по нервам.
Несколько минут он так и просидел, стиснув зубы и бессмысленно уставившись перед собой, напряженно вдавливая пальцы в шершавую обложку, и отвлекся от своего занятия, только когда дверь комнаты беззвучно распахнулась и в спальню зашел немолодой мужчина, одетый в серые брюки и серую клетчатую жилетку поверх рубашки и по конституции напоминающий разъевшегося быка. Лайсон скосил глаза в его сторону, но поднять их вверх так почему-то и не решился. Мужчина, устало вздохнув откуда-то из недр своей бычьей груди, прошел мимо и сел на прогнувшуюся под его весом кровать.
— Что случилось, мой мальчик? — спросил он гораздо ласковее, чем разговаривал до этого в гостиной, и Лайсон теперь посмотрел ему на ноги. — Признаюсь, твой визит сегодня вышел для меня неожиданностью. Но это не значит, что я не рад тебя видеть, — добавил он как будто обеспокоенно.
— Мне было одиноко сегодня, — тихо ответил Лайсон. — И… — он помедлил, — мне немного нужны деньги.
Мужчина положил ладонь на одеяло рядом с собой и, несколько раз по нему похлопав, басовито промурлыкал:
— Иди ко мне.
Лайсон встал, ссутулившись, и чуть запрокинул назад голову, словно не было сил держать ее на шее. Бродя взглядом по полу, он медленно приблизился к мужчине и сел рядом. Тот взял его пальцами за подбородок и мягко развернул к себе.
— Ну посмотри же на меня, — попросил мужчина, и Лайсон наконец осторожно поднял веки.
Его взгляду открылось рыхловатое, складчатое лицо, в центре которого помпоном был усажен мясистый несимметричный нос. Широкие разреженные брови тревожно хмурились, придавливая сверху глаза и заставляя их казаться еще меньше. Корни коротких черных волос влажно поблескивали.
Мужчина разомкнул бледные незаметные губы и, громко сквозь них подышав, с каким-то вдохновением прошептал:
— Сколько же печали в твоих прекрасных глазах…
— Ничего, — ответил он сам себе и погладил Лайсона по щеке. — Ничего страшного.
Лайсон, вновь опустив взгляд, поддел клетчатую жилетку и аккуратно потянул ее вверх; мужчина готовно поднял мокрые у подмышек руки. Отложив жилетку на постель, Лайсон принялся расстегивать чужую рубашку, из-под рубашки показалась лохмато поросшая грудь.
Мужчина не торопил его, однако все с большей жадностью тискал Лайсона за бедро и наконец, словно освобождение от рубашки было неким сигналом к началу, притянул его к себе, прижал его голову к своему лицу и шумно втянул запах его волос.
— Я так люблю тебя… — прошептал он, замерев, как в наслаждении от дурманящего наркотика.
И в следующий же миг выпростав желанное тело из одежды, он усадил его в свое объятие, поспешно расстегнул ширинку своих брюк и, не тратя времени, чтобы снять брюки целиком, воткнулся между двух упругих ягодиц.
— Как ты сладок, — бормотал он, тяжело сопя, снова и снова, с неизменной самоотдачей, насаживая на себя кукольно хрупкое дрожащее тело и облизывая на нем гладкую кожу.
Лайсон жмурился, обхватив мужчину за шею, и впивался коротко подстриженными ногтями в его спину. Его слезы, примешиваясь к чужому поту, оседали в густых черных волосах. Лайсон не плакал слишком горько: он знал, что все закончится быстро. И через пару минут мужчина действительно, издав какое-то победоносное кряхтение, остановился.
Лайсон сполз на кровать и довольно растянулся на шелковистом одеяле.
— Я могу… остаться сегодня? — спросил он, истомно посмотрев на мужчину.
Он знал, что заслужил награду. Он заслужил мягкую теплую постель, горячий душ и…
— Только до шести утра, в шесть встает мой сын.
…и хлипкую иллюзию собственной нужности.
До конца раздевшись, мужчина ушел в ванную и спустя недолгое время вышел обратно, став пахнуть каким-то химически-приторным фруктовым запахом. Он махнул Лайсону головой, обозначая, что ванная свободна, и улегся под одеяло, недовольно подергав его несколько раз и наконец укрывшись до шеи. Когда Лайсон вернулся в комнату, мужчина уже тихо всхрапывал в каком-то сложном музыкальном ритме с прослеживающейся, однако, регулярностью. Лайсон залез в постель и прижался к нему спиной, завернувшись в его тяжелую мохнатую руку. Храп прервался, и мужчина сонно произнес:
— Деньги в моей тумбочке. Из прислуги сегодня дежурит Вернер, он выпустит тебя через черный ход.
Мохнатая рука погладила Лайсона, и тот закрыл глаза, чтобы, насколько ему позволяла фантазия, представить за спиной кого-то совсем другого.
***
Все выходные Лидер Джонс провел за работой, позволив себе прерваться лишь на короткий сон и утреннее воскресное чаепитие с дочерью, которое она всегда со старанием готовила для него, накрывая стол своей любимой блестящей скатертью, усаживая в кресла для гостей нарядных кукол и плюшевых медведей и разливая всем чай в крошечные фарфоровые чашечки, подаренные ей на десятый день рождения. Джонс не мог отказать Веронике в этой маленькой еженедельной традиции, тем более что и ему самому радость от общения с дочерью всегда гарантировала бодрое состояние духа как минимум до обеда. Начиная же с обеда внутренний подъем Лидера, несмотря ни на что, постепенно иссякал, он приходил все в большее уныние от хаоса и неразберихи, царящих, казалось, в любом ведомстве, куда бы он ни сунулся, от повторяющихся раз за разом ошибок в документах и нерадивых сотрудников, и в конце концов ему начинало казаться, что он единственный, кого заботит благосостояние родного государства.
А к вечеру этого воскресенья Джонс ощущал себя даже в большем упадке, чем обычно. Месяц подходил к концу, и для рассмотрения были готовы очередные списки, неформально зовущиеся в народе «списками добра и зла». Официально они назывались «Список активных помощников общества» и «Список особенно опасных членов общества, подрывающих его основы» и представляли собой две тонкие папки, где на описание каждого дела уходил ровно один лист.
Джонс всегда начинал с «плохого» списка, оставляя «хороший» на потом, чтобы сгладить им те негативные эмоции, которые неизбежно вспыхивали в ответ на описанные злодеяния. Однако в этом месяце опасных членов общества было выявлено так много, что, открывая последнее дело, Лидер с невольным раздражением скосил взгляд на ждущую своей очереди «хорошую» папку, не находя в себе никакого желания еще что-либо читать.
От напряжения болела голова, перед уставшими глазами двоились и плыли черные типографские буквы.
«Тьфу, да что всё мельчат и мельчат, скоро уже ничего разглядеть невозможно будет», — выругался Джонс.
Он отдалил бумагу от глаз, поморгал и снова всмотрелся в последнее дело.
«Господин Эверетт, Альвас, — с триумфом объявил Лидер, когда ему наконец удалось прочесть незнакомое имя, и затем тихо забормотал: — учетный номер… ага… Учитель биологии в Лицее номер пять… Состав доноса: оккультные ритуальные практики с участием животных».
«Бог ты мой, — Лидер нахмурился, — в какое время живем… — И продолжил читать: — В ходе расследования произведен обыск, обнаружены чучела совы в количестве… гм… дьявольские рукописи на древнем языке…»
Он прервался.
«Дьявольские?..» — то ли в страхе, то ли в недоумении вгляделся он в текст и, убедившись, что прочитал все верно, ошарашенно покачал головой.
«Следов крови животных не найдено, однако есть основания полагать… гм… Предъявлено объяснение о том, что указанные материалы используются при осуществлении должностных обязанностей учителя биологии».
«Может быть, и к лучшему будет ничего не видеть», — сказал себе Лидер Джонс и, расписавшись, закрыл папку, а затем отодвинул ее на дальний угол стола.
Тяжело вздохнув, он все-таки открыл второй список, бегло пролистал его до конца и, вернувшись к первой странице, прочел: «К награде: за вклад в развитие потребительских услуг. — И снова сощурился, вытянув от себя руку с папкой: — Господин Эберхарт, Арчибальд, учетный номер… ага… Госпожа Эберхарт, Анжелика, учетный номер… Ладно…»
Еще раз вздохнув и заново пролистав папку, Лидер расписался на каждом листе и потер глаза. Мысль о том, что предстояла еще поездка домой, недовольно искривила его сжатые губы. Совершив над собой усилие, он позвонил охране и велел подавать поезд.