Часть 3 (2/2)

Лучше, конечно, на Роджерса, но тот как назло стал избегать зеркал.

Ничего, Брок учился выжидать и, несмотря на взрывной характер и полное отсутствие такой добродетели, как терпение, почти в этом преуспел.

***

Роджерс охуенен — Брок знал это всегда, но сейчас, стоя голым в ванной перед ростовым зеркалом, он понял это так же ясно, как то, что у него никогда не перестанет на него стоять. Если уж смерть в этом никак не пособила, то самостоятельно бросить настолько вредную привычку ему точно не под силу.

У него стояло. У них с Роджерсом? У Брока в теле Роджерса стояло на его же офигенные сиськи и все остальное. Да тут и у мертвого бы встало, а Брок сейчас был отвратительно жив.

Как же он хотел это все потрогать! Лучше бы своими руками, но чем богаты.

Не то чтобы Брок не видел голого Роджерса, конечно. Но, во-первых, никогда — так близко, во-вторых, возможностей все это потрогать обычно было еще меньше, чем как следует рассмотреть.

Они, эти возможности, стремились к нулю, если уж говорить как есть.

Теперь Броку хотелось это исправить.

Конечно, с отходом ко сну Роджерс тянул до последнего, а потому Брок чувствовал тяжесть в районе лба, будто в череп сунули булыжник, и легкую, едва ощутимую тошноту, но, получив возможность остаться порулить телом суперсолдата, упускать ее он не собирался.

Зная, что времени мало, Брок секунд пять разрывался между желанием сожрать что-нибудь вкусное (тут было неясно, сколько займет доставка) и подрочить — наконец-то, блядский боже, — и это были долгие пять секунд.

Желание наконец-то подержать Роджерса за член победило.

За тяжелый, крупный член, такой кукольно-идеальный, пропорциональный, с темно-розовой головкой. На ощупь реальность оказалась еще лучше. Шелково-тяжелой и чувствительной настолько, что даже прикосновение воздуха отдавалось в животе жаркой пульсацией.

Темперамент у Роджерса был что надо, все, как Брок любил: от нуля до сотни за семь секунд, драйв, дрифт, занос, переворот и снова на четыре точки, как в кино, в котором герой прикуривает на фоне взрыва.

Брок и сам любил когда-то покрасоваться, понтануть, даже если было особо не перед кем.

Роджерс же всегда бил наверняка, предпочитая красивостям результат. Человек-машина.

И этим до дрожи иногда напоминал Броку Зимнего. Привычкой идти под шквальным огнем, особо не пригибаясь, а в случае, если на тебя летит какая-то дура — просто сделать шаг в сторону. Желательно — в последний момент.

Когда уже все обосрались, а Брок еще и мысленно прикинул, как, куда и насколько сильно ему влетит, если шага в сторону все-таки не будет.

— Чертовы суперсолдаты.

Вода барабанила по плечам, тело наливалось свинцовой тяжестью, но Брок упрямо не шел в постель, хотя очень хотелось. Он жил сейчас, жадно дышал и мог — господи, как мало иногда нужно человеку — поднять и опустить руку. Сам. И потрогать Роджерса за сиськи.

Сиськи оказались гладкими и твердыми, как полированный мрамор.

У Брока снова стояло — даже зеркало в полный рост не понадобилось. Все-таки выглядеть как Роджерс и БЫТЬ им оказалось, как говорил один давно сгинувший во Вьетнаме капрал, “двумя большими разницами”.

И Брок дорого бы дал за то, чтобы иметь возможность просто потрогать Роджерса. Теми своими руками. И полюбоваться тем, как они лягут на эти белоснежные сиськи.

Второй раз удовольствие нарастало медленно, будто нехотя, но Брок чувствовал себя так, словно взбирается на утлой лодочке на девятый вал: внутри аж все замирало от ощущения того, что он таки оседлал настолько огромную мощь. Может, на секунды, за которые его раскрутит и размажет о ближайшие скалы, но — да.

Еле устояв на ногах, Брок пораженно замер, уперев невидящий взгляд в потолок, а потом выключил воду и, тяжело ступая, пошел в спальню.

Глаза закрылись еще в полете лицом в подушку, мокрую кожу лизал сквозняк из приоткрытого окна, а Брок в который раз за последний месяц подумал: хорошо, что он жив. Пусть не всегда и не так, как хотелось бы, но он есть. Мыслит и почти существует.

А Роджерс пусть бесится — Брок обета безбрачия не давал. И будь он проклят (хотя куда уж больше), если хоть когда-то сморозит подобную глупость.

Не в этой жизни. И не с отражением Роджерса, которое он видит в зеркале каждый день.

Спасибо Господу за малые милости.