Часть 5 (2/2)

— Стоит отрезать мне язык! — с широкой улыбкой заявляет Эймма. Это вызов. Двор, будучи в потрясении, утопает в шепотках. Лорды и леди взирают друг на друга с беспокойством. Нет ни у кого желания быть здесь, наблюдая, как из четырнадцатилетней девицы делают калеку. — Сделай это, Эйгон.

— Сир Кристон, — начинает Эйгон, прежде чем вмешивается десница.

— Вы не сделаете ничего, Лорд-командующий, — заявляет Отто. — Никакого кровопролития перед Железным троном.

От кристального смеха Эйммы его горло сжимается от чего-то схожего с похотью. — Мне лестно, что лорд-десница столь великодушен. Или мне стоит рассчитывать не на его великодушие, а на ту дюжину драконов, парящих за спиной моей матери, когда в твоём распоряжении пребывают всего четыре.

— У твоей матери ныне на одного дракона меньше, — Эйгон издаёт смешок. — Где Арракс, племянница? Слыхал я, что на дне морском.

Ярость Эйммы — дракон, рвущийся наружу, подобно пламени.

— Мой дракон был убит. Убит во время мирной миссии!

Спустя время Эймма наконец-то смотрит на него.

Он жаждет встать пред ней на колени, стоит ей только глянуть на него. Эймонд не возражает ни против презрения, ни против ненависти. Всего лишь жаждет ее внимания, каким бы оно ни было.

— Я бы получила голову драконьего убийцы, будь у этого суда доля справедливости, — слёзы стекают по ее щекам. — Но я не стану ждать, пока боги сотворят чудо и благословят это безбожное место.

Эймонд чувствует себя так, словно она внутри него, вцепилась в его сердце, выдавливая жизнь.

Он помнит, как пообещал ей все.

Однако он подрезал ее крылья и отнял ее полёт.

«Безбожник, в самом деле».

— Ныне Вы заложница при дворе, принцесса Эймма, — объявляет десница. — Вы будете заперты в своих покоях, доколе Ваша мать не образумится и не преклонит колено.

— Моя мать ничего подобного не сделает никогда, — отвечает Веларион. — Как, впрочем, и я. Я преклоню колено лишь перед истинной Королевой — Рейнирой Таргариен. Я не склонюсь пред самозванцами. Я не стану склоняться пред Хайтауэром.

***</p>

Эймма не видит никого днями напролёт.

Еду приносят в покои каждое утро, день и вечер.

Но к ней она не прикасается.

И лишь на четвёртый день в ее покоях появляется десница, дабы образумить ее.

— Вы должны поесть, принцесса, — молвит Отто Хайтауэр мягким и успокаивающим тоном. Она спрашивает себя, так ли он разговаривал с Королем перед его смертью. Ложь, сказанная тем же успокаивающим тоном. — Своей матери мертвой ты не пригодишься.

— Поэтому я все еще не мертвец, лорд-десница? Поэтому ты не позволил Королю причинить мне вред? — хихикает Эймма, кусая губу. — И я не пригожусь матери без дракона. — Ее голос ломается, а глаза устремлены на шумные и оживленные улицы столицы. — Твой внук убил Арракса. Мне стоило умереть вместе с ним.

Сердце ее ныне пусто, но дух Арракса отказывается покидать ее. Она доселе ощущает его огонь, словно он все еще жив и все еще с ней.

Десница оставляет ее гнить дальше, отправляя вместо себя свою внучку.

Маленькую Королеву Хелейну охраняют четверо белогвардейцев. Эймма невольно закатывает глаза, замечая их у неё за спиной. Особенно при виде сира Кристона Коля.

— Ты можешь идти нахер прямо сейчас, — обращается Эймма к лорду-командующему. — Мысль выброситься из окна меня прельщает больше, стоит мне увидеть твоё лицо, сир Кристон.

— Подобная мерзость неприемлема для принцессы, — отвечает Коль. — Твоей матери не понравились бы эти слова.

— Матушка скорее скормила бы тебя дракону, чем позволила тебе учить меня жизни, — парирует Веларион. — А теперь ступай, дабы я не начала швырять в тебя чем не попадя.

Но швырять было нечего.

Королева позаботилась, чтобы в покоях Эйммы было как можно меньше вещей, после того как Эймонда ударили кочергой. Только глупцы могли оставить подобное оружие в покоях, держа в них заложника. Но ведь ждали принцессу, а не дракона.

Беспокойный взгляд маленькой Королевы блуждает меж племянницей и сиром Кристоном.

— Ступайте, сир Кристон. Ждите меня снаружи.

Лицо лорда-командующего озаряет потрясение, но он не смеет ослушаться приказа своей Королевы, после чего просто выходит из покоев.

— Спасибо, — шепчет Эймма, обнимая свои колени. — Не думаю, что вынесла бы его нахождение со мной в одних покоях.

— Отчего ты питаешь к нему такую ненависть? — вопрошает Хелейна, ее глаза сохраняют ясность, стоит ей сесть рядом с племянницей.

— Он никогда не относился к Джейсу хорошо. И сир Харвин его ненавидел.

Тетя ковыряет кожу вокруг ногтей, а голос отдаёт шепотом.

— Я просила Эймонда не лететь в Штормовой Предел. Мне очень жаль, Эймма.

Стоит ей поднять взгляд, как Эймма сталкивается с затравленными глазами своего деда. — Откуда тебе стало известно, что произойдёт?

— Я вижу страшные сны. Я видела шторм и кровь. Но я видела, что ты выжила.

— Выжила? — спрашивает Эймма. — Я словно умерла рядом с Арраксом в тот миг.

— Не обманывай себя этим шутовским фарсом, — Хелейна шипит, впиваясь ногтями в руку племянницы. — Не позволяй обманывать себя подобному.

Пред Эйммой предстаёт девица, чья жизнь и душа разбиты. Пред ней предстаёт девица, носящая титул Королевы, и Эймма задается вопросом, сколько ужасов она повидала ещё. — Я не понимаю, о чем ты.

Хелейна вздрагивает, моргает, и ясность возвращается в ее взгляд.

— Боги прокляли нас всех, — доносится до Веларион. — Все идёт не так, пока драконы продолжают кружиться в танце.

Руки Королевы скрываются под подолом платья, доставая оттуда маленький кусок пергамента. — От твоей матери.

Эймма изумляется подобной выходке.

— Откуда это у тебя?

— Быть может, я безумна, — отвечает Хелейна, — но средь двора у меня есть несколько друзей.

Королева покидает ее покои, а Эймма с нетерпением ломает печать, разглядывая знакомый почерк. Почерк своей матери.

«Скорби по Арраксу, любовь моя.

Драконы восстановят справедливость. Мы заполучим их головы».

***</p>

Заговоры боли из шепота Королевской гвардии доносятся до Эймонда.

— Король требует, чтобы в полночь мы покинули пост. Он хочет зайти к ней в покои с мечом.

— С Черным Пламенем? — спрашивает один из них. — Или с членом?

Ныне Эйгон Король, но никакая корона не спасёт его от ярости Эймонда, если он коснётся Эйммы Веларион.

Одноглазый выжидает, пока стража выполнит свой приказ, прежде чем войти. В дверях он замечает саму Эймму. Эймма в безопасности. Она спит. Ее лицо более не в гневе, а пребывает в снах.

Эйгон, подходя к покоям, замечает брата начищающим кинжал.

— Брат, — кланяется Эймонд.

— Почему ты здесь? — в глазах Короля лишь замешательство. — Где Гвардия?

— Разве им не было приказано покинуть свой пост к полуночи? Не ты ли заплатил им, дабы они ушли, не будучи обвинёнными в непослушании? — вопрошает одноглазый, приподнимая бровь.

Эйгон бледнеет.

— Какой был план, дорогой братец?

Эймонд нежно проходится тканью своего плаща по кинжалу.

— Причинить ей боль? Разрубить ее? Трахнуть ее?

Единственный глаз с прищуром взирает на брата. Он встаёт напротив Эйгона. Эйгон ныне мерзкое отребье, а не Король, которым его кличут. Парню больше по нраву трахать шлюх, чем править государством. В Эймонде так много ненависти. Ее так много, что он не задумываясь проткнул бы Эйгона насквозь.

«Я бы стал убийцей родичей», — думает Эймонд, — «будь убитым именно Эйгон».

— Попытай удачу, и я вырежу твоё хозяйство незамедлительно, — шипит Эймонд, с удовольствием наблюдая, как страх зарождается на лице его брата. — Прикоснись к ней — и я скормлю тебя Вхагар, отдав корону старой пизде, что зовётся нашей старшей сестрой.

Глаза Эйгона подобно глазам ребёнка — глядят со страхом.

— Понял, брат? Мне бы не хотелось скорбеть по тебе.

— Я — Король, — неуверенность проскальзывает в шепоте старшего.

— Скажи это пред двором, но не мне, знающем твою изнанку. Мне известно, что у тебя на сердце, Эйгон Таргариен, и я, не моргнув глазом, вырву его из твоей груди. Не искушай меня.

Король пытается что-то сказать, но Эймонд перебивает его простыми словами.

— Ступай, брат. Нет у меня желания стать сегодня убийцей родичей.

Вздрогнув, Король просто делает что велят — сбегает, поджав хвост.

Эймонд разглядывает коридор в поисках Королевской гвардии и вздыхает, повернувшись лицом к дверям покоев Эйммы. Кто он, дабы слушать приказы гадюк? Он — дракон, и может делать все, что пожелает.

Ее покои холодны, ведь в камине огонь давно погас. Ему известно, что слугам был дан приказ тушить огонь в ее покоях, стоит им уйти. Эймма Веларион со скукой рассуждала о своей смерти, но Хайтауэры не могли так рисковать.

Он кладёт кинжал на стол и медленно раздвигает шторы, скрывающие ее спальню. Входит, глотая ком, образовавшийся в горле.

Она в сонном беспорядке. Волосы цвета шоколада растрёпанные, а на лице нет признаков печали. Сердце бьется сильнее, стоит ему только взглянуть на ее лицо, пребывающее в полной безмятежности. Ему более по нраву ее ярость, но от ее спокойного вида он тоже испытывает наслаждение. Ее щеки румяны, а глаза несколько беспокойны. Он преклоняется пред ее красотой. Рука дергается, поглаживая нежную кожу.

Он хочет ее обнять.

Он хочет ее поцеловать.

Он хочет ее трахнуть.

Жаждет зрелища, в котором ее живот раздувается из-за малыша, сидящего в нем. Темновласого, с глазами пурпурного цвета, обладающего силой. Жаждет накинуть ей на плечи плащ своего дома и насладиться нектаром меж ее ног. Жаждет восседать с ней на Вхагар в полёте. Жаждет жить общей жизнью, но она жаждет лишить его головы.

Прикосновение мягкое настолько, чтобы не разбудить ее, однако он не покидает ее покоев и после рассвета.

Испытывает наслаждение, наблюдая, как Эймма ворочается в постели. Воображает ее сны. Воображает, что ее мечтания сродни его — мечты о бескрайнем небе и драконьих крыльях. Живот скручивается, стоит вспомнить об Арраксе, падающем в морскую пучину. Он вопрошает себя, снится ли ей подобное.

Эймма медленно просыпается, зевает. Беспристрастное лицо принцессы не выражает ни ярости, ни испуга. Она спокойна… ровно до того момента, пока не замечает его, сидящего в углу ее спальни.

Глаза ее распахнуты, она приоткрывает рот, дабы закричать.

— Не кричи, — приказывает он. — Никто не придёт. Веление Короля.

Простыня прижимается к ее груди.

— Убирайся.

— Нет, — качает Эймонд головой, вытягивая ноги в кресле. — Мне и здесь вполне удобно.

— Уходи, — рычит Эймма в ответ, — убирайся, дабы не получить еще один порез, что скрасит твое отвратительное лицо.

— Не лги. Мы оба понимаем, что ты не считаешь мое лицо отвратительным.

Глубокий вдох заставляет простыню упасть. Его взору открываются тёмные соски, прослеживаемые сквозь ночную сорочку. Скрещивает ноги, дабы скрыть свою излишнюю заинтересованность.

— Зачем ты здесь? — голос ее более мягок. Ярость ушла, уступив место любопытству.

— Эйгон хочет тебя трахнуть, — отвечает Эймонд, — а потом убить, могу поспорить. Он заплатил Королевской гвардии, чтобы ночью они покинули пост. Покуда ты здесь, он предпримет попытки причинить тебе боль. Я не позволю подобному произойти.

В ответ лишь слышится истерический смешок.

— Теперь ты мой защитник?

— Если пожелаешь. Я буду тем, кем ты пожелаешь. Ты гневаешься на меня, знаю.

— Ты убил моего дракона. Похитил меня, — взрывается она в ответ с пылающими от гнева глазами. — Я чертовски тебя ненавижу. Понимаешь? Я тебя ненавижу.

— Пока что, — предаётся размышлениям Эймонд. — Ненависть — сильное чувство, племянница. Все может измениться.

— Ничего не изменится, пока я не заполучу твою голову.

— Можешь заполучить ее меж своих ног, стоит тебе только пожелать, — отвечает Эймонд, с наслаждением наблюдая за вздымающейся грудью и потрясёнными глазами. — Твой выбор.

— Иди нахуй.

— Ты можешь себе это позволить. Ночью я только слуга, твой слуга, племянница. Я уберегу тебя от моего брата, клянусь.

— Ты не должен. Позволь ему сотворить желаемое. И жди, пока моя мать услышит о содеянной жестокости.

Он доходит до ее постели, возвышаясь. — Не говори о том, чего не желаешь, племянница. Эйгон — дерьмо, мечтающее причинить тебе боль. Он бы распорол тебя и насладился бы видом крови, что предстал бы пред ним. Я защищу тебя.

— Жажди ты меня защитить — отпустил бы меня, — выплевывает она в ответ. — Жажди ты меня защитить — отправил бы меня обратно на Драконий Камень.

Рука тянется в желании прикоснуться к ее лику, но она отбрасывает ее.

— Повтори, и я откушу твой палец, — заявляет Эймма. — Быть может, оружия я лишена, дядя, но клыки у меня все еще есть.

Ее порочность заставляет улыбку расползтись по лицу. Такой он желает ее еще больше.

— Увидимся вечером, племянница, — он выходит из покоев, оборачиваясь к ней. — Помни, отныне твои ночи принадлежат мне.