Часть 2 (2/2)

— Очень хорошо, мой принц. Вы готовы к турнирам.

Эймонд с лёгкостью представляет, как он сбрасывает каждого рыцаря Семи Королевств, сидя на своём коне. Он представляет восторгающуюся толпу и темноволосую Королеву любви и красоты, которая подарит ему поцелуй.

Но это фантазии ребёнка.

— Мне плевать на турниры, — заявляет он, обращаясь к воровке, что украла его глаз. Она в красном с лентами в волосах.

«Они одевают ее, как овечку», — думает он, вспоминая о том, с какой жестокостью она полоснула его по лицу.

— Здравствуй, племянница. Ты пришла на тренировку?

Он ищет страх в ее глазах. Но видит только пламя.

Люди не замечают в ней дракона, коим она является. Они принимают ее красоту как данность. Легко понять почему. Она — валирийская принцесса с темными глазами и волосами, напоминающими полуночное небо.

Эймонд хочет завладеть взглядом каждого, кто на неё посмотрит.

Она не ваша, — хочет закричать, — отвернитесь и не оборачивайтесь снова.

— Военное искусство — не увлечение для принцессы, — издевается она.

Ребёнок, чей страх заставил бы его замолчать, давно мертв.

На его месте — девица четырнадцати лет с одной единственной победой.

— Мне так сказали.

Пальцы невольно касаются рукоятки меча.

— Тогда тебя обманули. Драконы не знакомы ни с чем, кроме войны, племянница. Твоя матушка наверняка рассказывала тебе истории нашего дома.

Племянник переминается с ноги на ногу, ему некомфортно.

— А если нет, то я буду счастлив обучить тебя, — смеётся Эймонд. — Ты можешь даже научиться чему-нибудь.

Разочарование окрашивает ее щеки в алый, мраморная кожа покрывается багрянцем.

Эймонд не может отвести взгляд.

— Драконы созданы не только для битв, дядя, — рассуждает племянница, губы так и складывают слова с едким раздражением. — Лишь глупцы верят, что огонь только разрушает.

Эймонд принимает поражение со смехом, ревущем у него из груди. Он ощущает на себе все взоры двора, что заворожённо наблюдают за родственной перепалкой.

— А на что огонь способен ещё, племянница? — он делает шаг вперёд, ощущая то адское пламя между ними. — Быть может, именно мне нужны уроки истории.

Она не успевает ответить, когда во дворе появляются знамена дома Веларионов.

Хаос витает в воздухе, а Эймонд купается в нем, смеясь от души.

***</p>

Джейс накидывается на неё, как только они входят в покои.

— Ты насмехалась над ним пред всем двором, — продолжает брат, когда они входят в свою детскую, — ты сошла с ума?

— Все нормально, Джейс.

Рейнира слышит ссору. Она замечает сына, который еле сдерживается, чтобы не выйти из себя, и покрасневшие щеки своей дочери. Его ярость понятна. Ее старший сын с мягким сердцем. Он быстро злится, быстро прощает.

— Что стряслось? — руки Рейниры неволей касаются ее живота. — Говорите, я больше спрашивать не буду.

Дети молчат.

— Ты знаешь, как меня раздражает, когда ты не слушаешься свою матушку, — бормочет Деймон на валирийском. Джейс изо всех сил пытается разобрать отчий слог. До его сестры смысл слов доходит быстрее. — Объяснитесь. Живо.

— Эймма и Эймонд поссорились во время тренировки, — быстро отвечает Джейс. — Эймонд предложил ей потренироваться, а она назвала его дураком.

— Это ложь! — зыркает Эймма на брата. — Я не называла его дураком.

— Тебе и не нужно было. Ты намекнула.

— Нет моей вины в том, что люди неверно толкуют мои слова, — восклицает Эймма. — Я сотворила вещи похуже.

— Да, нам всем известно, что ты сделала.

— Хватит! Мы едва вернулись в столицу, но вы начали ссориться, словно маленькие дети? Не сейчас. Не когда нас пытаются задеть за живое.

Джейс напрягает челюсть.

— Эймма, толкование твоих слов имеет больший вес, чем сами слова. Ты не можешь быть столь неосторожной. Не здесь.

Эймма глядит в пол, вспоминая время кровавых рук и криков, что оглушали ее.

— Не волнуйтесь, матушка, — бормочет она. — Эймонду плевать на мои слова. Я уже сотворила с ним все, что могла.

— Тогда не давай ему возможности для мести, — приказывает Деймон, его голос пресекает дальнейший спор. — Эймонд вырос. Он больше не будет играть в игры мира и дружбы. Ты отняла его глаз, Эймма. Он без колебаний возьмет что-то взамен. Не давай ему возможности.

Эймма ощущает боль в животе, встречаясь с пурпурными глазами.

— Здесь пахнет смертью, — плюет она, рассматривая покои, — я ненавижу это место.

Рейнира обнимает свою дочь, мягко целуя в макушку.

— Я тоже, любовь моя.

***</p>

Крик Веймонда Велариона о бастардах лишает его головы.

Кровавое море у подножия Железного трона. По лезвию Тёмной Сестры стекают остатки лишенной жизни.

Двор молчит.

Эймонд смотрит лишь на темноволосую принцессу, что сжимала руку наследника Дрифтмарка. Он восхитился тем, как она держалась, пройдя через обвинения в бастардстве и аморальности родной матери.

В ее венах сталь. И огонь.

Меч рассекает голову стремительно, а позже начинается паника.

Хелейна зажмуривается и кладёт голову матушке на плечо. Эйгон охает.

А Эймонд… Эймонд бросается вперёд, держа руку на рукояти, а взгляд лишь на одном человеке.

Только когда дедушка кладёт руку ему на плечо, Эймонд понимает, что собирался подойти к своей племяннице, которая зажмурила свои глаза на пару с братом.

Эймма не оглядывается.

Он слышит, как кровь бурлит в его жилах, чувствует, как его желудок опускается. Каждый дюйм его кожи возгорается, и он не может отвести своего взора от девицы в багряном платье.

Намного позже, на пиру Короля со своей семьей, Эймонд понимает, что именно он чувствует.

Желание.

Он хочет племянницу, отнявшую его глаз и искалечившую его тело.

Он хочет дракона в овечьей шкуре.

У неё сердце воина, однако все называют ее безобидной.

Он не дурак: он видит Эймму Веларион насквозь.

И Эймонд не хочет искоренять своего желания к ней.

Желание ползёт по коже, словно чума. Он любуется формой ее губ, они мягкие и полные. Любуется намеком на грудь в чёрном платье. У неё мраморная кожа, а вместо позвоночника — сталь, и он хочет попробовать ее. Он хочет украсть ее дыхание и забрать ее невинность точно так же, как она забрала его глаз.

«Посмотри на меня», — думает он, — «посмотри на существо, которое ты сотворила.»

Когда его братья и сёстры поднимают тосты за семью, Эймонд смотрит только на неё

Бастард. Принцесса. Дракон.

Он хочет ее.

Однако мир жесток, как и он сам. Эймонд Таргариен не знает разрушения лучше, чем саморазрушение.

— Я не знал никого сильнее моих племянников и племянницы, — подстрекает он, наблюдая, как улыбка сползает с лица Эйммы. — Так давайте же поднимем наши чаши за трёх сильных драконов.

Жестокость его племянников — облегчение.

Ненависть в ее взгляде — нет.

«Давай», — думается ему, когда он чувствует вкус крови во рту, — «ненавидь меня, принцесса.»

***</p>

Эймме не спится, она думает лишь об одном пурпурном глазе, следящим за ней.

Эймонд не смотрел больше ни на кого за ужином, хотя ее семья, похоже, не заметила этого. Она чувствовала его взгляд, но проигнорировала, начав разговор со сводными кузинами.

Эймма знает, каково это, быть объектом ненависти.

Она знает, каково это, иметь ещё одно проклятье в своей жизни. Она воображает, как Эймонд желает ей смерти. Дядя не скрывает своего презрения. Он никогда не скрывал.

Тогда почему она все ещё не может перестать думать об одном пурпурном глазе?

Эймонд не смотрит на неё с ненавистью, как когда-то раньше. Теперь он смотрит иначе.

Она не должна бродить по Красному замку ночью, но сон не идёт, а облегчение не стремится в ее холодную постель.

Но Эймма находит утешение в библиотеке своей бабушки. Она берет книгу с полки, удобно устраиваясь под огромным дубовым столом.

Она в одиночестве лишь на миг. Дверь скрипит.

Эймма поднимает голову, высматривая того, кто нарушил ее покой. Человек мог заметить ее угасающую свечу. Она прикладывает ладонь ко рту, стараясь дышать тише, и замирает.

Но это бесполезно.

Он все равно находит ее.

Веларион визжит, когда ее тащат за ногу, вытаскивая из-под стола. Она видит пурпурный глаз, что взирает на неё с тем же огнём, с которым смотрел за ужином.

«Он меня ненавидит.»

— Племянница.

«Он хочет меня.»

— Дядя.

Губы его дергаются в улыбке, а взгляд скользит по ее шелковой сорочке. Она знает, что он видит.

Ей холодно, но она чувствует его. Наблюдает, как сокращаются мышцы его шеи, когда он шумно сглатывает, а его руки становятся оковами на ее лодыжках.

— Разве ты не должна быть в постели? — спрашивает Эймонд, поглаживая ее ноги.

— Как и ты, — вздыхает Эймма.

Ее ноги опускаются, когда он подползает к ней.

— Мне интересно кое-что другое.

Эймма заставляет себя подняться на ноги, вжимаясь в стену. Закрывает грудь рукой, защищая ту малую часть скромности, что осталась. Эймонд идёт прямо на неё, закрывая ее по обе стороны своими руками. Клетка закрыта.

— Чего ты хочешь? — шепчет она.

Эймма знает, что страх уже давно должен был прокрасться по коже.

Но вместо этого она чувствует нечто совсем иное.

Желание расцветает в ней, меж бёдер становится тепло. Сердце чаще бьется, когда она вдыхает его аромат.

Их взгляды встречаются, а улыбка расползается по его лицу.

— Я думаю, мы оба знаем, чего я хочу.

Его поцелуй, как и его прикосновения — оставляет синяки.

Язык вторгается в ее рот, а руки очерчивают изгибы тела. Она чувствует его там, где раньше никогда никого не чувствовала. Его руки касаются ее бёдер, касаются талии и груди.

Она дышит ему в рот, когда ощущает твердость в области бёдер. Эймонд больше не скрывал своего желания. Он требователен и горяч, как и она сама.

Его зубы прикусили губу, всасывая кровь. Язык проходится по ране, а вкус металла заполняет обоих.

А после он становится мягким.

В прикосновениях больше нет жесткости, они нежные. Руки прикасаются к щекам. Это почти невинно. Как те песни, что пела ей мать.

— Эймма, — шепчет он, словно ее имя — спасение и проклятье одновременно. — Эймма.

Ее имя — пробуждение для неё самой.

Желание угасает, и туман греха рассеивается.

— Боги.

Она отталкивает дядю, замечая, как он спотыкается.

Поднимает халат с пола и выбегает из библиотеки, не оглядываясь назад.

Если бы она оглянулась, то заметила всю боль и растерянность, которую он испытал.

Но Эймма Веларион никогда не оглядывается.