Мечтай (2/2)

— Я не собираюсь жить за их счёт.

— Почему нет?

— Потому что я не хочу, чтобы они диктовали мне правила.

— Поэтому ты и пошёл работать в студию, да? — кажется, теперь Уён перехватывает инициативу в допросе на себя. Он меткий стрелок: каждый его вопрос бьёт точно в цель. — Чтобы доказать родителям, что не только они могут диктовать правила? Что это, если не юношеский бунт?

— Дело не в бунте. Мне нравится моя работа.

Ёсан огрызается смело, только вот Чона этим явно не напугаешь. Он продолжает наступление с каким-то садистским наслаждением.

— Если бы она тебе на самом деле нравилась, ты не засиживался бы в должности мальчика на побегушках. Я знаю, сколько в тебе амбиций, сколько апломба. Стоило бы тебе только захотеть — и ты взлетел бы по карьерной лестнице и сейчас сидел бы в кресле своего вонючего босса. Но ты всё ещё несчастный ассистент, занимающий чужое место.

— Чужое место?

Ёсан знает, что не надо сейчас провоцировать чужой дешёвый перформанс, но вопрос вырывается сам собой. Он не понимает, почему Уён говорит всё это.

— За твою должность каждый мальчишка с мечтой о музыке готов рвать жопу денно и нощно, а ты всё бережёшь своё насиженное местечко, продолжая получать гроши и терпеть строптивый характер музыкантишек.

— Ты вконец спился, разве не видишь? — Кан пытается замаскировать беспокойство, но Уён слишком хорошо его знает, так что притворство излишне. Чон видит всё — и нет смысла просить его о пощаде. Ёсан понимает: сейчас ему нанесут сокрушительный удар. Бежать некуда. Остаётся только ждать.

— Нет, это ты не видишь. Ты самозванец, Джон. Гребаный самозванец.

Тишину, повисшую после фразы, разрезает громкий хлопок. Уён хватается за щёку и непонимающе смотрит будто бы даже протрезвевшим взглядом. Хлопок повторяется. Дверь в квартиру закрывается с внешней стороны.

— Может, это тоже своего рода судьба?

— Ошибка судьбы, тогда уж.

— Наша встреча — судьба или её ошибка?

Ёсан ждал этого вопроса. Ждал и боялся. Потому что сам когда-то задавался этим вопросом и до сих пор не мог найти ответ.

— Время рассудит, — философски произнёс он, закрывая глаза и пытаясь расствориться в чужом тепле.

***</p>

Время. В Карнеги оно будто текло иначе — то тянулось, подобно патоке, то летело на второй космической. Ёсан перестал смотреть на часы — его дни измерялись в новых условных единицах, полностью подвластных Юнхо. Когда того не было рядом, всё вокруг будто замирало, и на свет выбирался гнетущий дух дома. В такие отрезки времени (Кан уже не осмеливался называть их часами, потому что они растягивались на дни или даже недели) он спешил сбежать из коттеджа, пусть бежать было особо некуда. Ёсан то отправлялся за покупками в магазин, то коротал время в мастерской Фрэнка, где делал вид, что пристально контролирует процесс починки автомобиля, пару раз даже ходил в обшарпанный кинотеатр «Либерти», лишь бы только не оставаться один на один с безвременьем особняка Томпсонов. Но это самое безвременье и его могущественный призрачный хозяин были ничтожны перед силой Юнхо. Стоило ему появиться на пороге, время начинало течь по совсем иным правилам — слишком быстро. Ёсан пару раз порывался блестнуть своими познаниями европейской классики и драматично кричал на весь дом «Остановись мгновенье, ты прекрасно!»<span class="footnote" id="fn_33046058_0"></span>, но Юнхо в ответ лишь заразительно смеялся и утягивал в очередной ленивый поцелуй.

Они много целовались, так, словно поцелуями можно было заполнить странно идущее время. Ёсан как-то поймал себя на мысли: чем больше они это делали, тем меньше говорили. Разговоры как-то не клеились. Каждый имел за плечами горький багаж опыта, о котором хотелось забыть. Интерес Кана, раньше не давший ему покоя, резко утих. Может, потому что былое его любопытство не привело ни к чему хорошему. Ёсан лишь спросил однажды: «Я так много знаю о тебе. Почему ты никогда не спрашивал о моём прошлом?», на что получил ответ, лишь подтверждавший, что бередить чужие раны бессмысленно: «Ты явно не из тех, кто любит допросы по поводу личной жизни. Захочешь поделиться чем-то — поделишься». Кан только и смог, что благодарно прошептать «спасибо», утыкаясь лицом в чужую шею. Он уже и забыл, какого это — потеряться в другом человеке, забыв о паршивости внешнего мира.

Он был абсолютно счастлив. Или убеждал себя в этом. Люди вообще лишь делают вид, что абсолютно счастливы, считал Ёсан. Даже на белоснежной картине можно найти серую пылинку. Пылинка эта маленькая, едва заметная, но одна мысль он ней омрачает созерцание чистейшего цвета. Также было и с людьми. Одна мимолётная, но неизбежная мысль в момент повергала с пика блаженства в пучину отчаяния. Всё хорошое имело неминуемый конец. Через неделю, год, десятилетие — срок был не так важен. Осознание конечности было сильнее беспечности. Ёсан был на вершине, бывал и на самом дне бездны. Он знал, о чём говорил. Юнхо тоже знал. Кан как-то увидел это в его глазах — то самое секундное осознание, окрашивающее самые яркие моменты в монохром.

«Рано или поздно у меня не будет повода сюда приходить,» — было отпечатано в чужом взгляде, и эта надпись, будто выгравированная в сознании, ещё долго грезилась Кану везде. Он как мог боролся с этой мыслью, только вот ей на смену всегда приходила иная, не менее трагичная:

«Рано или поздно я должен буду признаться».