Часть 10 (2/2)

Разумовский дёрнулся от звука удара стекла об пол, закрыл лицо руками и сполз по стене, свернувшись компактным комком.

Он почти не осознавал, где находится и кто рядом. Казалось, вот-вот из-за дверей послышится голос доктора-садиста и ему снова вколют что-то или наоборот — доведут до истерики в попытке вызвать на разговор Птицу…

Алтан чуть вздохнул, взял совок и щётку и быстренько подмёл осколки. Воды, благо, было немного. Он взял пластиковый стакан на этот раз, подошёл, взял Разумовского за руку.

— Серёжа, Серёжа, посмотри на меня, на меня. Ты меня слышишь???

Разумовский дёрнулся, словно хотел сбежать, укрыться от всех, но сил не хватало. С губ сорвался тихий вскрик, но был быстро заглушен — Серёжа закрыл рот руками, зажмурившись.

Из глаз катились слезы, а губа кровоточила, но он этого не чувствовал.

Алтан аккуратно поднёс воду ко рту Серёжи.

— Так, так, пожалуйста, выпей воды…

Дагбаев аккуратно провёл по руке Разумовского, погладив тихонько.

— Ну же, ну же, тебя никто не тронет, ты в безопасности… Серёж…

Осторожные касания и знакомый голос понемногу доходили до сознания Разумовского, и он постарался вернуться в реальность из страшных воспоминаний. Дыхание все ещё было неровным, но пару маленьких глотков сделать получилось, после чего Сережа посмотрел на Алтана полными слёз глазами, в которых медленно тающий ужас сменялся чувством вины.

— Прости… Прости, пожалуйста…

Голос был тихий, хриплый с нотками отчаяния.

— Всё хорошо, она тебя напугала, это нормально, — сказал Алтан.

В глазах его было переживание, но главное, что Серёжа хотя бы выпил воду, и вёл себя уже спокойнее. Алтан всё так же слегка поглаживал его по руке, говоря, что он тут.

Дагбаев подумал, что можно послать к чёрту субординацию и все принципы, которые Алтан хотел держать хоть немного до разговора, потому что Серёжа страдает. И он привстал и аккуратно обнял Разумовского. Теперь можно было пару раз успокаивающе погладить по спине, но только пару раз. Надо держаться, чтобы не сделать всё, что только ещё можно было.

Алтан был уверен, что выцеловывал бы все слёзы на этом лице, только бы больше не было такого приступа паники. Так что он вскоре чуть отстранился и снова сел так же, взяв ладони Разумовского и держа их.

Обычно в таком состоянии прикосновения пугали. Помнится, Волков попробовал один раз, после чего ему пришлось отбиваться от Птицы. Но сейчас почему-то это сработало совершенно иначе. Объятия Алтана не ощущались тисками смирительной рубашки, наоборот — грели и давали опору, возвращая в настоящее.

Сердце переставало пытаться в панике пробить грудную клетку, дыхание выравнивалось и Серёжа поднял глаза, смаргивая влагу и стал считать сначала пёрышки в косах Алтана, а потом золотые наконечники, которые мог увидеть с такого ракурса. Это помогало, как и само присутствие Дагбаева рядом, хотя и было стыдно, что вот так снова расклеился перед ним.

Увидев, что Серёже уже лучше, Алтан подумал, что стоит покинуть выставку. Они уже всё посмотрели. Так что Дагбаев мягко сказал:

— Пойдём к машине? Мы тут провели, — он поглядел на часы, — полтора часа. Видел, какой насыщенный у Мадонны де ла Лоджия бирюзовый? В те времена Боттичелли явно не мог создать такое. Вопрос: реставрационная краска или он все же гений, и нашёл его? А ещё, тебе понравилась та ваза, которая стояла почти самой первой из тех, что мы смотрели? С цветами?

Дагбаев решил отвлечь Серёжу. И заодно выводить отсюда.

Разумовский слабо улыбнулся, понимая его замысел:

— В то время синий был самым редким и дорогим, ведь не каждый мог позволить себе лазурит, но у Боттичелли был богатый покровитель, поэтому вся палитра голубого и синего была ему доступна, нужно было только смешать…

Сережа благодарно и немного виновато посмотрел на Алтана:

— Я все испортил, да?

— С чего вдруг испортил? — Алтан приподнял брови. — Ты вообще тут пострадавший, напомню.

Дагбаев всё же встал и подал руку.

— Пойдём, мы смогли всё увидеть, рассмотреть и насладиться выставкой. Мы увидели множество прекрасных предметов античного искусства и возрождения, Боттичелли увидели, да у нас в России. День поистине прекрасный. Я давно в музеи не выбирался. Так что ничего не испорчено, а дальше мы едем пить ромашковый чай. С мятой.

Дагбаев чуть не добавил «домой». Пока для Серёжи это вряд ли ощущается как дом… Но если да… Для Алтана было важно, чтобы его близкие были с ним. Поэтому теперь особняк и правда становился домом, а не оранжереей и спальней с кухней.

— Да, поехали домой, — принимая его руку, и тоже поднимаясь, тихо выдохнул Серёжа, словно в ответ его мыслям.

Он даже не заметил, как назвал особняк Алтана домом, впрочем — он давно его так называл про себя.

— Мне и правда не стоит выходить куда-либо…

Алтан совсем немного, почти незаметно, улыбнулся.

«Значит, домой… Отлично».

— Почему же, стоит! Не жить же затворником. Но в следующий раз мы проверим, не ходят ли там подозрительные личности именно в нужный момент.

Он аккуратно вывел Серёжу из комнаты и повёл к выходу, стараясь совпадать с шагом Разумовского для комфорта. Они дошли до той самой двери, откуда пришли.

Алтан подумал, что бокал привезёт Вадим или переведёт ещё с его счёта. Ну, если те заметят. Всё равно Дагбаеву разрешили покинуть это место когда будет удобно, главное до закрытия выставки, чтобы не сильно задерживать администрацию.

Они подошли к машине, и Алтан снова расцепил руки, открывая двери перед Серёжей, чтобы тот сел.

Разумовский нырнул в салон, заметно расслабившись, когда Алтан сел рядом и закрыл дверь.

На этот раз Серёжа сам протянул руку, осторожно касаясь ладони Алтана, словно просил, не уверенный в ответе.

Дагбаев почувствовал лёгкое прикосновение к руке, посмотрел и улыбнулся, протянул свою. Он снова осторожно держал руку Серёжи, давая понять, что всё хорошо.

— Что ещё кроме Боттичелли запомнилось? — спросил Дагбаев.

Разумовский улыбнулся уже увереннее:

— «Венера перед зеркалом» Тициана и «Мадонна» Рафаэля, — Серёжа на миг прикрыл глаза, стараясь, чтобы перед мысленным взглядом появились эти знаменитые полотна, а не…

Было сложно избавляться от образов и воспоминаний, но Алтан был прав — ему сейчас никто не навредит, а из сегодняшнего дня пусть лучше в памяти останется красота творений гениев Возрождения.

Дагбаев наблюдал за реакцией Серёжи. Ему хотелось, чтобы с тем всё было в порядке, и Разумовский сосредоточился на приятных моментах, которые были в музее, а не на этой Софье, которая ничего ему не сделает.

На этот раз дорога заняла куда меньше времени, но его хватило, чтобы Серёжа немного восстановил душевное спокойствие. Он понимал, что такое происшествие не пройдет для него бесследно, о чем напоминала остаточная дрожь, которую он подавлял.

— Как думаешь, она может кому-то рассказать, что я жив? Да и тебя она видела…

— Ну, учитывая, насколько скомпрометирован Рубинштейн, и что она как раз видела меня, то, скорее всего, не скажет. Ей логичнее молчать. Хотя бы пока она не выяснит точно, кто я и что. Но обычно и после этого молчат. Не думаю, что у неё есть свои информационные источники в нашей среде. А Гром… Ну, с ней он разговаривать точно не будет. В конце концов, то, как они с ним поступали… Я видел записи из Сенежской, ту часть, которую удалось восстановить.

Тут Дагбаев невольно вздрогнул. И даже чуть сильнее сжал руку Серёжи. Тот такого не заслуживал, и хотя с ним такое не делали, но Алтан понимал, что даже половина действий, подобных тем, что были на записях, уже кошмар.

— Не волнуйся. Тебя никто не тронет.

Серёжа поёжился от явно не радужных воспоминаний об этом месте. То, что Гром тоже был пациентом Сенежской, он слышал, но без подробностей.

— Всё-таки хорошо, что той клиники больше нет… — выдохнул Разумовский. — Спасибо…

— За что? Я ничего особого не сделал, — Алтан улыбнулся.

Тем временем машина доехала до дома. Алтану пришлось отпустить руку Серёжи, он вышел из машины и подошёл к двери с его стороны, открыл и привычно подал руку для помощи.

Разумовского всё ещё смущали подобные знаки внимания, но он ни за что бы от этого не отказался.

— Ты просто не понимаешь, что ты для меня делаешь, — в продолжение разговора тихо заметил Серёжа, не торопясь отпускать руку Алтана.

И правда, сложно было описать, что для почти сломавшегося Разумовского сделало появление Алтана в его жизни. Он мог бы убить, но вместо этого — наоборот, пробудил почти затухший огонь в душе и вернул желание жить.

Дагбаев, конечно, услышал, что сказал Серёжа. Расстояние между ним и Разумовским не было уж очень большим. Алтан продолжал держать руку Серёжи и после того, как помог выйти.

Алтан задумался. И правда, может, он сам не осознаёт, но и Серёжа не понимает, что в довольно скучную и лишённую любви жизнь главы преступного синдиката (ладно, его заместителя скорее) принёс он сам.

Счастье, которого давно Алтан не ощущал. Родственную душу в своём лице? Тоже, скорее всего.

Дагбаев понимал, что глубоко упал в этот омут, который называли любовь. Но держать Серёжу возле себя насильно он ни за что не станет. Надо сказать всё.

— Может быть. Может быть, не понимаю. Но уверен в одном, что это обоюдное взаимодействие. Или, вернее сказать – воздействие. Так что, спасибо и тебе.

Алтан посмотрел на Серёжу, улыбнулся, и снова взглянул на двери особняка. Как изловчиться, чтобы не отпускать?

Дагбаев открыл двери одной рукой, пропуская спутника немного вперёд. Сразу следом пойдёт он и закроет эту дверь.