Часть 2 (2/2)
Тот вёл себя вовсе не так, как по представлению Серёжи должен был, и это сбивало с толку, мешая играть свою роль злодея. Разумовский понимал, что может рассказать о Птице и прочем и его возможно даже отпустят, но он не хотел отнимать у Дагбаева право мести, ведь Птица или нет — а вина за все смерти все равно на нём.
***</p>
Серёжа сделал несколько глотков, подавился, закашлялся, прикрыв рот скованными руками. Наручники успели натереть тонкую кожу на запястьях, хотя Разумовкий и не пытался освободиться.
— Спасибо, — смущённо пробормотал Разумовский, а после закусил губу.
— Это необходимость, не благодари.
Алтан бы предложил платок, но его не было, да и кажется, Сергей и сам справился.
— Можешь рассказать о кошмаре, если хочешь.
Дагбаев уселся поудобнее, взяв в руку кончик косы и начав его теребить. Так было удобнее слушать и проще.
— Сейчас Шехерезадой можешь побыть и ты.
Серёжа поёжился, вспоминая кровавую реку и тело Олега со следами от пуль…
Рассказывать свои кошмары он раньше не пробовал, разве что в детстве, Олегу, но это уже почти стёрлось из памяти.
— Тебе не нужно…
Разумовский не знал, зачем говорит это, но он продолжил:
— Я не хочу нагружать тебя ещё и этим, я справлюсь и не буду шуметь. Мне и правда лучше было бы умереть ещё тогда, но Он не дал, — едва слышно закончил Серёжа, и его пальцы коснулись едва различимого шрама на шее.
— Ясно, ещё и попытка суицида. Полный набор, — Алтан усмехнулся. — Да уж лучше бы рассказал, чем держать в себе, потому что мне не важно, шумишь ты, не шумишь, в подвале ничего не слышно, а вот в камерах видно, если плохо. Кто Он, кто не похож на тебя, кто заставлял всё делать? Не Кутх же…
Алтан впервые смотрел с интересом. Нет, про Рубинштейна он частично был в курсе, но от кого надо было спасать Сергея? Может, так будет проще прийти к решению, что делать?
Ведь и правда, Дагбаев ничего толком не знал о Разумовском. Надо что-то придумать. А это проще, если знаешь всю историю.
— Чтобы было проще… Любимый цвет? Время года?
Он засмеялся, и тоже впервые. Алтана, кажется, вообще не заботило, что у его пленника руки в наручниках, и что это всё ещё Сергей Разумовский. По крайней мере, Дагбаев решил разбираться со всем этим.
Разумовский помотал головой, когда Алтан начал задавать слишком проницательные вопросы, он не собирался снимать с себя ответственность, ведь какая разница — Птица или он, если это существо было лишь частью его, одной из субличностей?
Когда же Дагбаев спросил про цвет, Серёжа непонимающе смотрел на него, забыв даже о своих мрачных мыслях и воспоминаниях:
— Фиолетовый, лето… — на автомате выдал он ответ.
Смех Алтана можно было бы принять за насмешку, но как-то не получалось.
— Чёрный и золотой, а так — зима, — Алтан улыбнулся, — но понимаю, почему лето. Самый лучший сезон для растений.
Некоторое время он молчал. Очевидно, придумывая новый вопрос.
— Кофе, чай или какао? И любимая еда? Мой мозг не очень варит, чтобы придумывать сложные вопросы.
Серёжа вздохнул, окончательно забросив попытки понять, что в голове у Алтана, но зачем-то запомнил его предпочтения.
— Газировка, а из еды — я даже не знаю…
Разумовский посмотрел на Алтана, потом все же осторожно предложил:
— Может, тебе отдохнуть? Я никуда не денусь…
— Зачем мне отдыхать, я не устал. Газировка, значит? Что ж, а какая тогда? Или совсем без разницы?
Алтан не знал, собственно, зачем пытается говорить с Разумовским, но ему было важно больше узнать. Пока что решил просто немного разговорить. Да и пообщаться, впервые не по работе. Хоть с кем-то. А если ты не решился пока, что хоть что-то делать с пленником и решаешь что-то про его смерть, ну или… нет, нет, не надо допускать этого, то тебе точно можно поговорить.
Серёжа не стал объяснять, что слишком хорошо видит то, что обычно замечал в зеркале — все признаки недосыпа и вечной занятости.
— Не люблю те, что с лаймом, больше апельсиновые, фанта и прочее…
Разумовский в первый раз задумался, зачем-то пытаясь вспомнить, что чаще всего пил. А потом — задал встречный вопрос:
— А у тебя?
— С апельсином вкусно, но я люблю без прикрас, если газировки. Спрайт, Севен Ап, к примеру. Еда… Пицца сырная, да и имбирные пряники. А вообще, горячий шоколад с мятой и апельсином. Новогоднее настроение, всё такое. Его сложно увидеть в наше время… — он вздохнул.
— Да, конечно, много гирлянд, украшены ёлки, снег, мандарины, но… Дедлайны и дедлайны… А отдых — редкая вещь.
Дагбаев резко замолчал.
— А тебе вряд ли это на самом деле интересно… Наверное, я зря говорю о чём-то подобном. Мы не говорим о твоей проблеме, а надо бы. Если ты это не обсудишь, не скажешь, всё дальше проблема будет тебя мучить, до того, пока не доведёт. И я знаю, что такое кошмары. И про психиатрию знаю. Так что говори свободно.
Алтан подпёр щёки руками.
— А почему тебя волнует, что меня что-то мучает? — всё ещё не торопясь что-то рассказывать, Серёжа нахмурился.
Упоминание психиатрии заставило сжать кулаки, сдерживая эмоции и прикрыть глаза, пряча страх — после терапии Рубинштейна у Разумовского ещё долго были панические атаки и все прочие радости полностью расшатанной психики.
— Потому что я уже не вижу перед собой того убийцу. В тебе этого словно больше нет. Но ты не можешь это отпустить, и наверняка, я даже не сомневаюсь, ощущаешь вину. С одной стороны, да, мне хочется, чтобы ты её ощущал, с другой стороны, я хочу и дальше убеждаться, что передо мной обычный человек. Я не святой, на моих руках много крови, и что-то подобное могло быть и со мной, меня могли забрать так же для мести, но не добрались. Я даю шанс, возможно, и себе тоже, доказать — люди меняются. Если я сгоряча и без оснований казню тебя, то этим буду ничуть не лучше той, другой части тебя. Можешь не бояться, — уже мягче добавил Алтан, — я не осужу. И да, Рубенштейн отвратительный врач, он точно тебя не вылечил, я читал досье.
Дагбаев прикрыл глаза, вспоминая свои старые кошмары. Сейчас их уже не было, потому что тогда Алтан не стал молчать, а при первой же возможности нашёл, кому выговориться. Три сеанса его прорывало на множество слёз, иногда криков, он помнил, что разбил то ли вазу, то ли стакан… Но после стало легче.
— Всё это — то, с чем надо разбираться.
К концу его речи Серёжа чувствовал себя так, словно его видят насквозь. Алтан и правда знал о нём очень много да, и его слова про другого Разумовского показывали, что записи сумасшедшего психиатра он читал внимательно и не счёл бредом.
Сережа не замечал, как по щекам катились слезы, он только сильнее прикусил губу, чтобы снова не начать извиняться за то, что он был слишком слаб и жалок, не сумев остановить Птицу.
— Он появился давно, был со мной столько, сколько я себя помню… — слова давались с трудом, да и начал Серёжа очень издалека, но…
На моменте, когда в детдоме появился Олег, Разумовский запнулся, со страхом посмотрев на Алтана.
— Продолжай, я внимательно тебя слушаю…
Алтан уже не сидел, подперев щёки, он и правда был очень сосредоточен. Эта вторая личность, Птица, как её назвал Серёжа, казалась логичным проявлением защиты на агрессию ребят из детдома, воспитателей… Про Олега Волкова он частично знал из отчётов.
Сергей смотрел с жутким страхом. Видимо, тут и крылся некий корень проблем, по крайней мере, кошмаров. Разумовский, согласно всем отчётам Рубинштейна, собственными руками пристрелил его. Оставить, или вскрыть… Что лучше для Серёжи будет в данной ситуации. Пауза немного затянулась.
— Послушай, я понял, что пришёл Олег Волков. Из отчётов я знаю, что он был твоим самым близким другом. До известного случая. Ты можешь либо сказать всё, всё, что на душе, либо говорить и дальше про Птицу, немного про тёплые воспоминания с Олегом. Так или иначе, это два якоря, на которых и держатся кошмары и весь страх в жизни. Решай сам, что лучше: вскрыть, ну или подбираться к этой теме постепенно.
По тому, как говорил Алтан про Олега, Серёжа предположил, что он считает Волкова мёртвым. Это несколько успокаивало, да и делиться настолько личными переживаниями о своей вине перед Олегом, он пока не был готов.
Разумовский вздохнул, внимательно глядя в багровые глаза напротив, словно что-то ища.
— Да, когда я познакомился с Олегом, — он прикрыл глаза, вспоминая тот день — очередных хулиганов и задиристого волчонка, отбившего у них добычу и вернувшего Серёже помятый рисунок…
До выпуска из приюта он мог рассказать только несколько врезавшихся в память моментов, какие-то — про Олега, какие-то — про Птицу, который в то время лишь иногда пытался прорваться, когда Олега не было рядом…
— А потом он сказал, что хочет идти своим путём, не зависеть от меня и… Он ушел в армию, потом контракт, а потом…
Серёже не хотелось вспоминать о том, как он отреагировал на похоронку.
Алтан продолжал внимательно слушать. И про Птицу, и про Олега. В таких мелочах Разумовский раскрывался очень хорошо. Диссонанс между желанием хорошего, нового мира и сильной агрессией, которая призывает убивать, неизвестная хтонь по имени Птица, лучший друг и единственный близкий, бросивший его.
Сергей научился обходиться без Олега, своими силами. Создал «Вместе». Но Птица знал, куда давить и что делать.
— Пришлось справляться самому, одному. Птица нашёл момент.
Дагбаев вздохнул.
— Да уж… Чисто по-человечески, мне даже жаль тебя. В отличие от меня, ты старался сделать мир лучше, да и до сих пор пытаешься, раз не оставил идею Чумного Доктора, но на этот раз — что должно было быть изначально, без убийств.
Он серьёзно посмотрел на Разумовского:
— Я бы сказал тебе, что тут нет твоей вины, но частично она есть. И всё же ты должен понимать — не ты всегда контролировал свои действия, и, я сейчас скажу абсолютно без сарказма, чистые помыслы промостили дорогу в ад. А месть — уже следствие того, по какому пути ты пошёл, куда на перепутье свернул.