Пятница I (2/2)
Двери распахнуты настежь, а мы замедлили, каждый из-за своего угла, настигнутые тем криком, тем плачем, а я знал эти двери — они вели в покои Амальи…
Я оказался на пороге первым, и сразу позади меня все прочие, кто-то схватил меня за плечо, кто-то ахнул.
Комната, всё такая же душная, тесная, пестрящая, будто сорочье гнездо, теперь разворошённое, и посреди — Макар; под его ногами заливается до пены из пасти собака, надрывается, а Макар мечется, громит, швыряет, крушит… и всё ругается без продыху, отчаянно и жестоко, и на лице его чёрная злоба смешалась с потерянностью и страхом. Сознание его туманит уже не вино, но бешенство, и первые мгновения нельзя было взора оторвать от его страшного облика: как вздулись вены на лбу, как побагровело лицо, как дрожат его могучие руки… А он наконец заметил нас, глаза сверкнули, зубы оскалились…
— Куда, куда, куда дели!..
И принялся нас проклинать, а кто-то (кажется, Аленька) пронзительно вскрикнул, мы оглянулись.
Кровать была пуста.
Я кинулся туда, в страшном возбуждении схватил с пола покрывало, все простыни и подушки уже валялись на полу, растерзанные, так что перья кружились, и вот железная рука сжалась на моём локте, больно, до пятен в глазах.
— Не смей прикасаться… Притворщики… Гнусность… Сговор! Да я…
Кажется, я со всей силы толкнул его, а он, ещё не способный толком владеть своим телом, споткнулся, перевернул крохотный столик, посыпались осколки, и снова чей-то визг, чьи-то причитания, его ярость и наше общее оцепенение…
— Уймись же, уймись…
Из всех нас к нему решился приблизиться лишь Севастьян. Его низкий, спокойный голос помогал всем удерживаться на краю. Собака хрипела.
А Макар замахнулся, замахнулся на всех нас, лицо его сморщилось, как у младенцев, когда те надрываются от крика и боли. В животном страхе мы отступили, и только Севастьян продолжал его увещевать. После пары фраз он решился подойти ближе, как подходят к диким зверям, вытянув руки, чуть склонившись, глаза в глаза, не моргая.
В Макаре ещё осталось чувство достоинства — и он скривился от такого обхождения, заломил руки и вдруг зарыдал.
— Боже, что вы с ней сделали…
— Никто ничего не делал… — говорил ему брат, — послушай, мы потрясены не меньше тебя… Послушай, это какая-то дикость, но давайте же разберёмся…
— Куда она подевалась?..
Вопрос робкий, жалкий, такой вопрос приписывают голодным птенчикам в детских книжках, а голос пусть сорванный, хриплый, но мощный, мужской, совсем как урчание медведя, и притом исполненный беспомощности. Севастьян обескуражено оглянулся на нас.
— Кто-нибудь знает хоть что-нибудь?.. Говорите же!
Я всё ещё сжимал покрывало, оно крепко пахло ликёром и было всё липкое, будто сахарное… И я почувствовал себя в полномочиях.
— Дверь была заперта?
Севастьян пожал плечами, оглянулся на Трофима, но прежде заговорил Борис (прислонившись к стене, закрывшись рукою), резко и раздражённо:
— К чему бы! Всякий, кто захотел бы прийти, — он не сказал «попрощаться», он это проглотил, но все поняли, — должен был бы хлопотать о ключе? Вздор, конечно, никак не могла быть заперта!
Аленька обернулась на него в страшном возбуждении. Кажется, она совсем не спала, так запали её глаза, вся она была бледная, растрёпанная, с лиловыми губами, едва сдерживала мелкий, истеричный смех, и вот:
— Неужто кто её… уволок!
Она закрыла рот руками, ребячливо, вылупив глаза. Я уж подумал, не пьяна ли она, так её колотило.
— Уволок?.. — рассеянно повторил за ней Севастьян, и в его устах это слово, ей-богу, детское, прозвучало совсем глупо, и пока мы все дивились этой глупости, он над нею всерьёз размышлял. — Но как же это?.. И зачем?.. Похороны я обговорил на воскресенье…
Макар в жестоком напряжении вслушивался в речи брата, глядел вымученно то на него, то на Аленьку, и наконец обессилел, взревел:
— Вы дели, это вы, вы дели, нарочно мне не сказали, пока я… пока мы там… Вы всё нарочно, без ведома… Вы никогда её тут не терпели, вот и захотели избавиться, вот и захотели, чтоб…
В неистовстве он схватил Севастьяна за плечи и затряс, словно куклу соломенную. Мы с Борисом, кажется, бросились их разнимать, и я опомнился, приперев Макара к стенке, крепко держа его руки, и таким мне запомнилось его лицо — натуженным, красным, синие жилы поперёк лба, пена у рта, волосы на глаза, страшные, выпученные… Вот так и помню, ни до, ни после. Я забыл в нём человека.
— Безумец, — бросила Лидия. Она смотрела на буйство без страха, без жалости, но только лишь с жадностью. — Как смеете вы… Как можете только думать, будто кто-то из нас… Будто возможно…
— Но ведь… — ахнула Аленька. — Ведь… куда-то она подевалась! Или ей надоела наша компания, вот она сама и ушла! — и снова не сдержала тонкого смешка. — В Париж свой укатила…
Борис схватил её за локоть. Я еле удержал Макара, который с рычанием готов был расправиться с насмешницей, хоть та, казалось, ничего не замечала вокруг и всё тряслась от беззвучного, больного смеха.
— Сама ушла! — воскликнула Лидия, с отвращением глядя на Аленьку, напустилась на неё, призывая к ответу нас всех: — Да как можно… Гнусность! Да она не в себе, угомоните ж её…
— А вы как это объясните? — огрызнулся Борис. — Или распорядились о похоронах втихую, вы и так не терпели её под одной крышей, и вот поспешили…
— Прекратите! — вступился за супругу Севастьян. — О похоронах распорядился я, они назначены на воскресенье. Вышло недоразумение…
Лидия, бледная от ярости, указывала на Макара.
— Вот! Недоразумение! Этот безумец позорит семью. Сам весь день вчера без устали напивался, а что бы взбрело ему в голову?.. Сошёл с ума от горя ли, от пьянства… Бог весть, что он мог натворить, а теперь вздумал перенести свой стыд на нас!
— Но что он мог сделать?.. — обозлился Борис. — Он сам не в себе — а тебе только б оклеветать… — он обернулся к Макару, — сам скажи, я оставил тебя под вечер, ты же собирался идти лечь…
— Да будто я что-то помню! — взвился Макар, наконец оттолкнув меня. — Да, да, я пил, пил и упился, весь день, всю ночь, и с вами, дядя, и с самим чёртом, вот и не помню ни черта, а вам только и…
Кто-то вскрикнул, точно пискнул. Аленька, оправившись от приступа, во все глаза глядела на Макара, который, оправдываясь, горячась, шагнул на свет. Что-то в его облике давно меня настораживало, если отринуть его одичавший вид… Одежда его была в беспорядке полнейшем, только сорочка да брюки, и те все смятые, изгвазданные… и сейчас я понял…
— Да ведь он весь в земле!
Аленька не постыдилась указывать рукой, но сама не то что не понимала, к чему ведут её слова, да не хотела и верить, что это хоть на секунду может быть правдой.
Как во сне, Макар распустил закатанные рукава, оглядел свои руки, откинул волосы, оставляя грязный след на взмокшем лбу…
— Господи Боже…
Он ринулся прямо на нас, мы отхлынули, и он пронёсся мимо, заплетаясь, оступаясь, но с каждым шагом всё скорее, и вот уже скатился с лестницы… Мы понеслись следом, кто как, все в безмолвии, и слышалась лишь тяжёлая поступь и тяжкое дыхание.
Никто ничего не сказал, даже мысль саму никто до конца в сердце своём не допустил, но он сам, тот, кто секунду назад обвинял и грозился, вмиг переменился и в порыве, уверен, бездумном, подтвердил худшие опасения… Мы утверждались в них с каждым шагом, но всё не смели взглянуть друг другу в глаза.
Мы выбежали из дому, отчего-то безусловно доверяя тому, что он сам знает, куда нас ведёт, но, оказавшись на улице (утро выдалось ветреное, облачное), Макар и сам растерялся — озирался, закусив до крови кулак… К нему вновь приблизился Севастьян, но Макар оттолкнул его и понёсся, казалось, куда глаза глядят, едва ли отдавая себе отчёт…
Навстречу ему бежала Савина.
С разбегу она заключила его в объятья, что-то пролепетала, а потом только недовольно поглядела на нас, столпившихся позади, в большей тревоге взяла лицо Макара в свои руки, вскрикнула, увидев кровь…
— Ну что же ты, что же, они тебя разозлили, они тебя довели, ну их, ну их, Маковка пойдёт со своей Вишенькой…
Он отстранил её чуть ли не грубо.
— Обожди… Не время… Куда ж она подевалась…
— Да что ты? Чего ж ты?.. — и гневно к нам, а точнее (я знал, сразу знал) — ко мне: — Что натворили!.. Что наделали?!
— Обожди… — он отстранял её, но в то же время крепко-крепко держал её за локоть, с блуждающим взором, напуганный и пугающий одновременно. — Лучше помоги, помоги…
— Да что же ты, что!
— Мы ищем маму…
То ли смех, то ли плач — Аленька точно так же закусила кулак и согнулась пополам. Савина продолжала унимать брата, брала его лицо, гладила по щекам, приказывала смотреть ей в глаза… Нас выручил Трофим. Он сказал что-то Севастьяну, а тот вскинул руку, призывая нас. Сказал старику:
— Покажи.
Тот, не поднимая головы, повёл нас вглубь сада и остановился под вишнями. Мы и сами всё увидели — и услышали, сразу же, вопль…
Каким-то чудом Макар не сбил на с ног, пронёсся мимо и рухнул на колени, в свежую, взрытую землю, что ещё не успела уплотниться.
— Ты знал! — крикнул я на Трофима.
Старик лишь смерил меня долгим взглядом.
— Ничуть-с. По скудности ума сопоставил только нынче…
— Говори, — приказал Севастьян.
— Ночью, после грозы, я обходил дом, чтоб погасить ненужный свет. В окно я увидел… как двое роют что-то под вишнями.
— Почему не сказал! — воскликнул Севастьян, а Лидия прошептала, весьма отчётливо то, что занозой впилось мне в ум:
— Двое!..
— Что же тут… Что же вы все!..
Вновь мы обернулись. Тем утром мы часто бывали как заведённые куклы.
Чиргин брёл к нам медленно, чуть поводя рукой, словно ища опоры, бледный, растерянный, волосы трепал ветер, да и сам он весь трепетал былинкою, но смотрел широко, пристально, испуганно. Увидев наши лица, он приоткрыл рот в волнении, и бросился к нам, верно, вообразив себе нечто ужасное.
— Что же тут… — он осёкся, приблизившись, а мы подпустили его ближе к могиле. Он понял всё удивительно быстро и перекрестился. Макар опомнился последним, только когда Чиргин подошёл совсем близко, вскинул голову и уже было разъярился, но заговорила Лидия. Громко, бойко, с деланным беспокойством она воскликнула:
— Что же вы, Юра! Поглядите на себя. Ведь вы совсем нездоровы! Зачем же вы встали!
Чиргин обернул к ней растерянное, грустное лицо.
— А как бы не встал!.. Зря вы, думали, щадите, нарочно?.. — и с живым упрёком окончил: — Зря вы не предупредили меня, что похороны сегодня…
— А похороны не сегодня. Похороны были вчера.
Всё тот же звонкий, приятный голос — и она глядела на него с каменной улыбкой. А он сказал только:
— Вчера?..
— Ах, вы не помните! — Лидия изобразила волнение. — Как же, вам уже было дурно…
Чиргин мотнул головой, рассеянно оглядывая каждого из нас.
— Но как же, вчера… похороны… — и в наивной простоте: — Вчера я плохо помню. Помню только… как мы с тобой, — и он протянул руку к Макару, — за упокой рабы Божьей Емильи… по три стопки…
— Дьявол! — в исступлении, что, казалось, вены на лбу прорвутся, вскричал Макар. — Дьявол! Душу мне травил! Знаешь, знаешь! Говорил, прошлое похоронить, нужно прошлое похоронить!..
Чиргин стоял, ни жив, ни мёртв, будто ему выстрелили в сердце.
— Я говорил… Говорил тебе, прошлое… прошлое нельзя похоронить. Оно всегда за нашими спинами… неотступно. Я говорил тебе…
— Говорил, говорил! — ревел Макар, и кто-то подхватил, подхватил… — Я помню! Помню, шли под дождём… — он сам обомлел, схватил Чиргина за руку, которую тот всё протягивал, схватил и уцепился, словно утопающий, — ведь шли под дождём!..
— Под дождём! — ахнула Лидия. — Что же вы, Юра, совсем себя не бережёте…
— Под дождём, — Чиргин перевёл взгляд на Макара. — Шли…
— Что же вы, Юра, как чужой, — надсадно говорила Лидия, — если вам постираться надо — так отдайте Трофиму! А если у вас смены нет, пускай вы уже давно гардероб наш присмотрели, так мы вам дадим, последнюю рубаху дадим, что ж мы, не христиане!..
Чиргин медленно опустил взгляд и, точно как недавно Макар, словно во сне оглядел свои руки, одежду… В ночи я, конечно, не разглядел, но теперь…
От удара Макара он пошатнулся, но, вот чудно, ни на миг не оторвал от него взгляда, страшного в своём изумлении, даже не зажмурился, и в жуткой задумчивости утёр разбитую губу. Он смотрел на Макара как в зеркало.
Стало очень тихо. Никто из нас не шевельнулся, чтобы вмешаться — слишком мы были потрясены, а может… а может… Я смотрел на Аленьку: ужас и омерзение смешались на её лице.
Макар стоял, сжимая кулаки, багровый и жуткий, тяжело дышал и, казалось, вот-вот снова бы зарыдал. Под диким взглядом Чиргина его заколотило и он взревел, но тут ему под руку подластилась Савина.
— Будет тебе, будет… — она встала перед ним, поднялась на мыски, прижалась лицом к его лицу, заглядывая в глаза, лепетала: — Всё как есть, лучше и не стало бы, уймись, миленький мой, уймись, ты всё верно сделал, мне очень нравится, Маковка, миленький, ты с мамой сделал всё хорошо…
Миг он глядел на неё, позабыв обо всём, и тут запрокинул голову, вырывался то ли смех, то ли плач.
— Нравится! Ей нравится! Всё тебе хорошо… Господи, прости меня, прости меня, Господи…
Он оттолкнул сестру, бросился оземь и голыми руками принялся рыть…
— Опомнитесь! — вскрикнула Лидия.
— Хватит! — воскликнул Севастьян и попытался удержать Макара за плечи. — Уж хватит, сделанного не воротишь, там уж будет священник, так пусть…
— Отстань! — Макар сбросил руку брата, кинулся на могилу. — Сам зарыл, сам и отрою, Господи Боже, прости меня, мама, прости меня, Господи…
Севастьян думал отступить, но приблизился Борис. Лицо его было тёмно от гнева и тоски, когда он схватил Макара за плечи, словно тисками, толкнул в сторону. Макар вывернулся, бросился на дядю, но тот опередил его и ударил под дых и тут же по шее. Макар опрокинулся, Борис опустил лицо в ладони, кто-то кричал, кто-то причитал, Савина, озлобившись, потянулась к дяде когтями, но тот перехватил её руку так, что она вскрикнула, оттолкнул её, а она и сама поспешила припасть к брату… Севастьян помог ему приподняться, а тот уже, не скрываясь, рыдал, как дети, до исступления, задыхаясь, всё бранился и божился, и так его под руки увели прочь.
Мгновение — и не осталось никого, кроме меня над могилой под вишнями.