III (2/2)
Я лихо взобрался на подмостки, правда, зацепившись за гвоздь и чуть не рухнув обратно — но меня любезно (пусть не очень-то нежно) подсадили. Я тут же схватил Митьку за рукав, повис на нём, удерживая от бешеного броска, пока Чиргин скалился и поигрывал часиками.
— Жалкая комедия, — объявил я. — Хватит дурачить честной народ! Пошли вон, только часы своему подельнику верни! — грозно приказал я Чиргину, к его неподдельному изумлению. — Катись к чёрту! То, что ты делаешь, собака, не меньше воровство, чем то, что ты на этого бедолагу вешаешь!
— Я ему не подельник! — заревел Митька, пытаясь отделаться от меня. — А он-то шарлатан, и часы пусть вернёт!
— Он-то мне не подельник! — воскликнул Чиргин и поднял руки, шагнул к краю сцены и обернулся к зрителям. — А я не шарлатан! И часики побудут залогом нашего блестящего трюка, прописанного драгоценнейшей публике в сегодняшнем меню! Как смеешь ты, солдатик, — он, негодуя и пыхтя, будто чайник, обернулся ко мне, не теряя одобрения зала, — поносить мое честное имя! Лишать меня хлеба, а добрую публику — зрелищ! Да как ты смеешь… Ах, я всё вижу… Я вижу…
Чиргин смерил меня долгим взглядом, и я почувствовал, будто по спине провели ледяным пальцем, но глаз я не отвёл. Он же прокрутил цепочку, и часы зашлись маятником.
— С детства привычен показывать себя с лучшей стороны… В служении обществу видит свою первую задачу… Звание порядочного человека — высшее, до которого мечтал бы дослужиться… — он заговорил негромко, но его голос, низкий и монотонный, был слышен и на самой дальней лавке. Часы мерно болтались туда-сюда, приковывая взгляды. — А ведь сложновато было допрыгать до приятного положения на такой-то ноге, — вдруг оскалился он. Я похолодел. — Коротковата нога, с тех пор, как мальчишкой с лошади упал, да честолюбие в тебе только больше взыграло. Превозмог, превозмог да в армию убёг. Рвение похвальное: выставлять свою жизнь на аукцион, ставки которого венчает геройская смерть во славу Отечества… И пусть в награду за самоотверженную службу тебя вышвырнули вон, чтоб спился ты на нищенскую пенсию под ночные кошмары — но нет, не унялся и вновь положил свои силы на защиту порядка!.. Пригрелся в околотке, сделался ревностной ищейкой, приятна тебе стала сытая, порядочная жизнь, — и вдруг он кратко улыбнулся и добавил холодно и устало: — Знал бы только, с кем злая судьба повяжет…
В груди полыхнуло негодование. Если он собирался оскорбить мою супругу… Я взревел:
— Уж повязала накрепко! Да с кем! С проходимцем и пьяницей, цыганским вскормышем, циником и шарлатаном, а проще — себялюбивым негодяем, для которого нет ничего святого!
В наступившей тишине мы молча смотрели друг на друга, сжимая кулаки. Чиргин улыбнулся, но лицо его казалось пустой маской. Я вздрогнул, едва задумавшись, что же сказал — и не мог толком вспомнить, чему позволил в досаде соскочить с языка. Слова вырвались, а толпа их подхватила, разжевала, проглотила…
— Да этот, поди, тоже подсадной! — заверещала косматая старуха и ткнула в меня клюкой. На деревянных ногах я отпрыгнул от края сцены, но врезался в злосчастного сапожника, которому подсказывал из зала сметливый приятель:
— Держи-ка его крепче, Митька, он ведь легавый, он ведь тебя за часики-то засадит!
— Засадит, засадит!
— Как пить дать, засадит!
— Враки всё это, — яростно оправдывался рыжий Митька, тесня меня по авансцене, — мы наживу на троих поделили, затея не моя была!
— Так вот и вся честная троица!
— Часики-то, часики-то!
— Прихлопни этого гада, Митько!
— Это провокация, господа!..
Да, определенно, это была провокация. И совершенно точно именно этого Чиргин и добивался. А именно: всеобщего исступления, буйства, бешенства треклятого сапожника, жажды толпы до зрелищ, которую сапожник Митька должен был удовлеторить: в суматохе Чиргин успел вручить ему пистолет. Так, подцепив на удочку акулу, сам же наточил ей зубы, а себе пустил кровь.
Я отбежал от сапожника к Чиргину и теснил теперь его, а он, длинный, тощий, точно железный прут, упрямо застыл на месте и не сводил глаз с сапожника.
— Задай им жару, Митька!
— Сами нарвались!
— Да про этого в газете писали, я эту харю очкастую узнаю, в уголовной хронике!
— Так они сами уголовники!
— Да нет, они повязаны с легавыми.
— Так вон очкастый и легавый!
— Да бить их!
Мне послышалось «добить», и в этом была доля истины: ноздри Митьки раздулись, глаза сузились, а мясистая ручища выставила пистолет; пусть тряслась изрядно, дуло лишь перескакивало с головы Чиргина на его грудь и обратно, и я никак не мог извернуться, чтобы прикрыть его.
— Ну, — сказал вдруг Чиргин, тихо и будто с досадой, — давай уж.
Сапожник услышал и вздрогнул, с ужасом взглянул на пистолет в своих руках.
— Ну тебя к чёрту! Грех на душу… Ты мне только часики верни, мил человек, верни, ну! Позарез нужны, ну не по-божески оно-с, Фенёчка-то нашего в канавке прикопать, — просипел Митька, а по пылающим щекам его потекли слезы. — По-человечески схоронить надо бы, да на гроб, верно, деньги нужны. Пропил я всё, правду говоришь, пропил, ну так что ж, ей-то страдать за меня грешного?! Она ведь у нас совсем крошка, ей всего-то три годка летом б минуло…
Он закусил большой палец и, давясь слюной, зарыдал. Я вскинул руки, что-то гаркнул, а он своей ручищей, не выпуская оружия, принялся утирать распухший нос, сморкнулся и тут-то палец его дрогнул и спустил курок.
Резкий хлопок оглушил: все замерли, затихли, сбитым дыханием разгоняя облачко сизого дыма. Чиргин привалился ко мне, правой рукой обхватил меня за шею, а левую прижал к обнаженной до сорочки груди. На пол густо закапала кровь.
Пронёсся вздох. Я подогнул ноги, уложил всклоченную голову Чиргина на колени, и только тогда, смежив веки и приоткрыв рот, он медленно отнял алый кулак от груди.
Вытянул руку и явил под свет рампы зажатую двумя пальцами пулю.
— Трюк с ловлей пули, дамы и господа, — объявил он, не открывая глаз. — Предъявляйте заведению счет: вас всё же надули, убийство вычеркнули из меню.
Чирикнула канарейка.
Толпа встала на дыбы — так же резко Чиргин подпрыгнул и, отняв у остолбеневшего сапожника пистолет, подмигнул мне:
— Тебе, кажется, наскучило это представление, Григорий Алексеич! Не пора ли и честь знать?
Он дёрнул меня вверх за шкирку, развернул и толкнул за кулисы. Я пролетел сквозь грязную штору, но вот Чиргину путь преградили, на что он, не отказываясь от кривой усмешки, ловко ударил неприятеля под дых. От захвата следующего увернулся, ставя подножку третьему, а лоб четвертого завел тесное знакомство с моей тростью. В общем шуме раздался звон и дробь осколков по полу — кто-то полез с горлышком бутылки, и я ухватил Чиргина за рукав, а тот увлекся, грозясь превратить кого-то в ежа, и я рванул безжалостно: так, кубарем, через задние комнаты, под топот преследователей и пьяные окрики, добрались мы до черного хода и с силой захлопнули за собой дверь, подперев ее собственными спинами.
Ночной воздух несколько отрезвлял; я почувствовал себя лучше и расхохотался, и тут заметил, как холодная усмешка Чиргина оборачивается робкой улыбкой — мне! И я вздохнул с превеликим облегчением, будто сбросив с себя неподъёмный груз. И как-то я жил так всё это время? Я хотел, я должен был что-то сказать, но он уже отвёл взгляд, показалось, или слишком поспешно?..
Дверь содрогнулась под тяжёлым ударом. Нас всё-таки желали поджарить.
— Полагаю, предпочтителен экипаж, — бросил Чиргин, растрачиваясь на задумчивую мину, и с оглушительным воплем помчался вниз по проулку; отсчитав до трех, я бросился за ним, скорее до большой улицы.
Подстегивал нас поток отборных ругательств, на которые не скупились наши преследователи. Чиргин обгонял меня на пару-тройку шагов, оборачивался, скаля зубы: как и меня, его будоражило дьявольское веселье. Но вот мы выбежали до широкой улицы; Чиргин первым углядел пролётку и вскочил в неё, хвост растерзанного фрака хлестнул по воздуху, а следом хлестнул и кнут возницы.
Оступившись, я слишком тяжело наступил на свою увечную ногу; я бы рухнул, если б за плечо не ухватил меня Чиргин. Он и затащил меня к себе в последний миг, без стеснения отвечая на рычание наших недругов глумливым хохотом. Я оставил на мостовой в качестве сувенира туфлю, и мне вдруг показалось это чертовски смешным. Я высунулся из пролётки и заорал во всю глотку: «Ну и к чёрту, к чёрту!», и мы катили в ночь.