Глава 8 (2/2)

— Люди не могут видеть прелестей Европы, они страдают от этого изолированного советского общества!

— Так они ж их никогда и не видели, этих прелестей-то, так что даже и не представляют этого, а следовательно и не страдают. А что до демократии – так это еще и больший деспотизм, ведь учитывается лишь мнение большинства, а меньшенство? оно подавляется, порой очень жестоко, так что в этом нет ни капли хорошего, друг мой.

— Но люди не свободны! — я говорил тогда уже в исступлении, лихорадка давала о себе знать.

— А что для тебя свобода, Штефан Яков? — он слегка улыбнулся, еще раз посмотрел на меня и зашел в подъезд дома, закрыв огромную стальную дверь.

Я вновь стоял посреди улицы совершенно один, оставленный наедине со своими мыслями. Все тело ныло и болело, мысли путались и сбивались, но в голове теперь был лишь один вопрос: «А что для меня свобода?». Но уже совсем скоро сознание помутнилось, и я не помню, как лег на лавочку перед домом, в котором жил Заболоцкий, но спустя несколько часов пустоты, которые показались мне вечностью, я почувствовал нежные прикосновения к своей руке и открыл глаза.

XXV</p>

— Очнулся наконец-то! Ты как, Штефан?

Добрый, ласковый голос окончательно привел меня в чувства, и я увидел над собою милое девичье личико с большими смеющимися карими глазами, обрамленное темными маленькими локонами, на которое падали косые лучи рассвета. Это была Майя Каганович, подруга советского детства. Сколько лет я ее не видел!

— Майя? Что тут происходит? — я попытался привстать, но она тут же слегка толкнула меня обратно.

— У тебя был жар, и ты лежал на лавке. Я собиралась на работу, но выходя обнаружила тебя. Тебе еще не следует вставать, отдохни, Штефан. — ее голос был полон чистосердечной и даже какой-то простодушной заботы, что я вмиг полностью доверился ей. — Ты голоден?

— Да не мешало бы поесть...

— Одну минутку! — она убежала, но уже через несколько мнгновений вернулась с полным подносом еды, которая, очевидно, была уже приготовлена до моего пробуждения. О, какая это была вкусная еда! И она смотрела на меня таким лучистым, почти что влюбленным взглядом! И вот тогда-то в моей голове и возник план реализации идеи Хрущева.

— Майя, можно задать один вопрос?

— Да почему же нельзя?

— Что ты думаешь о правительстве Бисмарк-Джугашвили?

— Я не сильна в политике, Штефан, но полагаю, что она достойно продолжит дело Сталина, по крайней мере, отец так говорит. Он каждый день работает с ней, и я еще ничего дурного о Гертруде Эдуардовне не слышала.

— А если я тебе скажу, что она убила Сталина? А, каково? — мне хотелось язвить этим, рассказать этот никчемный и абсолютно выдуманный мною факт всем и каждому. Майя удивленно и даже испуганно обернулась на меня.

— Полагаю, твоя лихорадка все еще не прошла... Она не могла его убить, да и зачем?

— Да как вы все не понимаете! — очевидно, я крикнул это так резко и громко, что девушка отшатнулась и уставилась на меня в полном непонимании. — Она хотела власти, и готова была сделать все для ее получения! Она убила Сталина, она, Майя, думай! Ей и только ей это могло быть выгодно, она втерлась в доверие, прижилась у него, а в нужный момент взяла и убила – тихо и незаметно, как это обычно и бывает, предварительно либо написав сама, либо заставив его писать, документ, по которому власть после его кончины переходит к ней в полном размере. И мне нужен этот документ, Майя! Мы поднимем путч, свергнем правительство, обновим Союз, но для этого мне нужна эта бумажка! Она... она манипулятор, да, она заставляла его принимать многие решения, она пользовалась им, контролировала его, и теперь хочет стать новым тираном!

— Да что же ты говоришь такое, Штефан! Какой путч, каким тираном? Тебе стоит еще немного отдохнуть.

— Нет, Майя, некогда отдыхать. Мне нужна твоя помощь. — девушка удивленно заглянула мне в глаза. — Ты сможешь достать этот документ? Я все узнаю, где он лежит и как туда попасть, а тебе нужно будет лишь только взять его там и отдать мне.

— То есть украсть из Кремля?

— О нет, не украсть, хотя впрочем... да, украсть, но это все на благо родины, понимаешь? Мы спасем страну от тирании, Майя.

— Так отчего бы тебе самому его не забрать, ежели ты будешь знать о его расположении?

— Меня Бисмарк не пустит, а тебя пустит. Ты же поможешь мне? — но тогда еще даже и я сам не мог предположить, чем это все впоследствии обернется...

— Если так нужно, то помогу... Для тебя, Штефан. — о, бедная Майя! Насколько она была наивна и доверчива!

— Спасибо! Я обязательно зайду, как только все узнаю. Теперь же прощай, Майя, я должен идти. — я быстро встал и, надев шинель и фуражку, направился к двери. Но не успел я повернуть ручку, как почувствовал быстрый поцелуй в щеку.

— Иди, мой революционер, и делай то, что полагается. — О, каким был ее взгляд в тот момент! Смесь любви, гордости и ласки была в этом взгляде.

До вечера я шатался по Москве, не находя себе иного занятия, как ходить и размышлять о том, как попасть в Кремль. В конце концов мне пришла банальнейшая, как это обычно и бывает, и вернейшая мысль: попроситься в кремлевскую квартиру с целью забрать некоторые вещи, и заодно разузнать все о документе. Был десятый час, когда я все же смог посредством Жемчужиной и под ее личной ответственностью пройти в Кремль. И первым же делом мне бросился в глаза автомобиль с немецким номером и флажками на капоте. «Неужто немецкая делегация? Не поздновато ли... — подумалось мне тогда. — А номер вообще канцлерский. Меллендорф? Только он мог приехать на подобном автомобиле.» Однако машина была пуста, так что я пошел дальше и уже спустя пару минут напрочь о ней забыл. Я действительно направился в квартиру, дабы взять несколько забытых там вещиц, и, к моему удивлению, дверь была незаперта, и оттуда доносились звуки явно агрессивной дискуссии. Что-то упало и разбилось, после чего последовал чей-то крик и звук удара, и на мнгновения все стихло. Я приоткрыл дверь и зашел внутрь, из-за стены выглянув на происходящее, и тут же спрятался за нее, не желая быть замеченным.

Посередине комнаты стоял Гюнтер Меллендоф (мои предположения оправдались), явно разозленный и даже взбешеный, а в паре метрах от него стояла Бисмарк, нервно дышавшая и закрывавшая рот рукой. Они спорили на немецком языке, что делало всю сцену еще более пугающей, но в то же время даже и эффектной. Мне удалось увидеть, как она отнесла руку ото рта, и по ней капала кровь.

— Что такое, милая герцогинюшка, это было слишком для вас? — спросил Меллендорф, задыхаясь от злости.

— Довольно, Меллендорф, это переходит все рамки. — голос Бисмарк был также яростным, но все же явно сдержанным. — Поражаюсь, как такое вообще пришло к власти в Германии...

— Ты меня назначила на этот пост, Гертруда, так что обвиняй в этом лишь себя.

— Не путай, я назначила совсем другого Гюнтера, честного, понимающего и благородного, а не того, во что он превратился за эти тридцать лет... Ты не канцлер, Меллендорф. Германия катится в пропасть, все то, что я строила кровью и потом многие годы – все летит к полному уничтножению. У тебя в стране кризис, люди митингуют, цены растут, рабочие объявляют забастовки – я вижу это отсюда, а ты не можешь увидеть из Бундестага! Или... Бундестага уже тоже нет? Продан, разобран, да?

— Стоит твой Бундестаг, не переживай... Но почему ты опять, даже сейчас ты обвиняешь меня во всем? Даже теперь ты пытаешься учить меня, как жить и править, даже теперь ты пытаешься контролировать меня, потому что ты всегда, всегда заставляла меня делать то, что ты хотела, как это нужно было именно тебе! — с последними словами он ударил по столу.

— Потому что ты всегда был мне подчиненным, Меллендорф. Ты бы не стал никем большим, если бы тогда я не пристроила тебя на пост федерального президента! Ты не канцлер, а лишь жалкое подобие, если быть мягче, а если прямо – то ты ничтожество, Гюнтер, пустое место. Ливерной колбасой однажды назвали меня, но по факту ей являешься ты.

— Конечно, куда же мне до великого канцлера Бисмарк!

— Да не в том-то суть, Бисмарк я или кайзер Вильгельм, суть в том, что характера в тебе нет, лишь великий эгоизм.

— А как по мне это в тебе нет ни капли характера. Ты быстро прогнулась под своего Сталина, когда он помахал тебе газом дешевым, так и позабыла все свои обещания. Ты всецело отдалась ему, выбросив меня за борт, забыв, вычеркнув из жизни еще тогда, когда была канцлером. Как ты мне о нем рассказывала! Иосиф и распрекрасный, Иосиф и добрый, Иосиф и умный, Иосиф то, Иосиф се, а я чем хуже этого чертового Иосифа? Я ли не то же самое делал, что и он? Недосеминарист, даже и воевать не умевший! Да, может в чем-то он и был обаятельным, как и все эти кавказцы, высоким, сильным, но я чем был хуже?

— Во-первых, он прекрасно умел воевать, а во-вторых, не за внешность я его полюбила, а за душу его, ту, которой никто до этого не видел!

— Но Гертруда, вспомни, как мы с тобой мечтали об общем благе! Как мы хотели вместе жить в Берлине, как мы мечтали о совместом счастье, как мы хотели создать семью – и все было так близко к реализации, пока какой-то Иосиф на горизонте не появился! И ты все забыла, Гертруда, все наши планы полетели в пропасть, оказалось, что они ничего для тебя не стоили. — голос Меллендорфа вмиг стал разочарованным и печальным. — Ты просто променяла меня на этого грузина, но где он теперь? Где теперь твой Иосиф? Почему он сейчас тебе не поможет?

На несколько минут повисла тишина, после чего Бисмарк ответила, словно очнувшись ото сна.

— Не говори о нем, Гюнтер. Надеюсь, что сейчас там ему лучше, чем здесь. И я всегда выступала за поддержание с тобой дружеских отношений, но тебе этого было мало... Ты желал большего вопреки моим желаниям, и на мои чувства тебе было плевать, да и сейчас ты думаешь исключительно лишь о собственной выгоде. — она вновь задумалась на несколько минут. — Уходи, Гюнтер, нам более не о чем говорить.

— Конечно, я уйду, фрау Бисмарк. Не забудьте список дел, необходимых для улучшения уровня жизни Германии прислать, а то я же «никчемный канцлер». — язвительно завершил Меллендорф и направился к выходу. Я тут же сделал вид, что только подходил к квартире и вовсе ничего не слышал. Как только он покинул квартиру, я столкнулся с Йоханнесом, о котором уже упоминал выше. Полагаю, теперь будет самое лучшее время, чтобы рассказать о нем.

Йоханнес Миллер был солдатик Бундесвера, по совершенно чистой случайности ставший личным солдатом Бисмарк, что-то вроде охранника. Он частенько бывал у нас, вечерами мог беседовать с Доратеей на кухне, и в целом был очень любезным и даже отчасти забавным. Ростом примерно с меня, со слегка взъерошенными темными волосами и веселыми голубыми глазами.

Как же ему довелось попасть в охранники канцлера? Эта история произошла году в двадцатом, когда Бисмарк принимала в Берлине американских дипломатов. До самого Бундестага была выстлана ковровая дорожка, по краям которой стояли солдаты-немцы, то ли для праздности, то ли для обороны, и одним из них был Йоханнес. На улице в тот день стояла ужасная жара, и, очевидно, во всем обмундировании ему было еще жарче. Как только Бисмарк вместе с дипломатами поравнялась с ним, ему сделалось совсем дурно (да, тогда еще все носили маски) и он фактически упал на канцлера, потеряв сознание. К его счастью, Бисмарк сумела поймать его, поддержать и позволить опереться на себя. В тот момент на нее были направлены сотни камер журналистов из разных стран мира, и все услышали, как она сказала ему: «Эге, дружище, да тебе походу нужен отдых! Пойдем-ка в медпункт, я помогу». Она словно и забыла о дипломатах, которые позже еще долго негодовали по этому поводу, на что Бисмарк ответила: «Очевидно, как политику, мне интереснее газовая сделка, но как человеку, здоровье моих сотрудников.» С тех пор Йоханнеса она и оставила при себе.

Перебросившись с ним парой слов, я направился к кабинету Бисмарк, дабы узнать о расположении документа. На удивление, это не составило никакого труда – он лежал буквально на столе, никем и ничем не охраняемый (очевидно, никому из кремлевских и в голову прийти не могло, что кто-то положил глаз на эту бумажку). «А может сразу взять? Вот же он, здесь и сейчас... — пронеслось в голове тогда. — Нельзя. Увидят – убьют. Нужно действовать так, как спланировал.»

— Штефан Яков? — удивленный голос выдернул меня из размышлений. — Вы что-то забыли здесь?

— О нет, фрау Бисмарк, я вас и дожидался. — я подошел к ней и обнял ее, легко докоснувшись губами до ее щеки. — Я пришел сказать, что люблю вас... как давно я вам этого не говорил!

— Поцелуй Иуды? — усмехнулась Бисмарк.

— Что вы имеете ввиду?

— Да библейский сюжет один был: пришел Иуда к Иисусу, подкупленный церковниками за тридцать серебрянников, обнял его, поцеловал и сказал: «Я так люблю тебя, учитель», а позади него, в темноте, стояли римляне, для которых это было знаком. Они схватили Иисуса и арестовали, после чего судили и распяли. — она отодвинула меня от себя и с усталой усмешкой спросила: — где твои римляне, Штефан? Кто они?

Насколько гадко и низко ощутил я себя в тот момент! Осознавать, что родная мать считает меня предателем и в лицо об этом говорит. И больнее всего было осознать то, что она была абсолютно права, словно знала, что где-то в кремлевских стенах готовится заговор, и одним из главных его лиц являюсь я – Штефан Яков.

— Чего же вы молчите? Или вы все же честны, Штефан? Подумайте об этом, пока будете идти домой. Доброй ночи, herr Bismarck [г-н Бисмарк].

Она закрыла дверь, оставив меня наедине с собой, что впервые показалось мне безумно страшным – быть самим с собой, и даже будто бы слышать другого себя в собственном сознании. Словно одна часть меня кричала: «Ты подлец, низкий подлец, Штефан, остановись!», а вторая отрицала: «Нет, иди до конца, ты герой и спасаешь Союз от тирана!». В конце концов, простояв так несколько минут, я направился обратно к Майе.