Глава 4 (2/2)

Собственно, мой план заключался в том, чтобы наутро же пойти и рассказать обо всем Сталину, не дожидаясь вечера. Я уже говорил и объяснялся в том, что терпеть их всех не мог, так что это был идеальный способ подставить сестру и перессорить всю семью друг с другом, не дав никому возможности личных объяснений. Сейчас я понимаю, насколько был тогда малодушен и эгоистичен, но теперь передаю все те гадкие и пошлые мысли, которые были у того подростка в голове, до последней черточки.

Еле дождавшись утра, я подскочил с кровати в восьмом часу, и тут же буквально напоролся на Доратею, которую мать послала ко мне поторопить к завтраку.

«Значит, уже встала... Превосходно! — думал я, направляясь в гостиную. — Хотя, она ведь всегда встает в шестом часу, неудивительно».

Выйдя в гостиную, я увидел ее саму, Сталина и Доратею, Светлана уже куда-то убежала, так что завтракали мы втроем. Обыкновенные разговоры о чем-то вроде политики или чего-то еще, которые всегда присутствовали на наших завтраках, никак не касались вчерашнего скандала, продлились до самого конца утра. Так как была суббота, и мне не нужно было идти в школу, то я быстро прошмыгнул в сталинский кабинет вслед за ним, когда он собирался уходить в Кремль. Я уже предвкушал то, что выйдет после моего заявления, и как все будут этим шокированы.

— Vater, могу ли я сообщить вам одно очень важное известие? — в то время, как я думаю, уже понятно, я очень многое говорил на немецкий манер или по-немецки, в том числе и отца называл Фатером, хотя, фатер – это не Сталин, это совсем другое понятие. Меллендорф был бы фатером, даже Бисмарк был для матери фатером, но Сталин – нет. Он был отцом, отцом народов и нас, заботливым отцом для всей страны, так по-отечески гордо смотревший на каждого своего гражданина, а фатер – немец, рассчетливый, скупой и пунктуальный немец, у которого все находится в отвратительном порядке, впрочем, как и у всех немцев. Где все лежит на своем месте, и ни до чего нельзя дотронуться, дабы не разрушить порядка. Поэтому называть Сталина-отца фатером было очень и очень ошибочно.

— Конечно, Яков, о чем ты хотел бы говорить? — казалось, он был искренне удивлен тем, что я к нему пришел сам.

— Я бы хотел сообщить вам о том, что fräulein Swetlana Josefowna [девица Светлана Иосифовна], находясь в отношениях с junge Sergej [молодым человеком Сергеем], в результате опрометчивой связи между ними имеет от него ребенка — тогда я, казалось, собрал все слова русского языка, которые мне были известны, чтобы высказать свою мысль как можно пафоснее, но в итоге сделал ее лишь более комичной. Сталин рассмеялся, назвав все это лишь неудавшейся шуткой, и, следственно, не придал моим словам ни малейшего значения.

— Это сказала сама fräulein Swetlana Josefowna, и сегодня в седьмом часу вы, Vater, сами все узнаете! — я развернулся и тут же ушел к себе. Скороя услышал, как он ушел, по обыкновению обняв мать, ни слова ей не сказав.

В течение дня я особо ничем не занимался, в основном просто шатался по квартире, с нетерпением дожидаясь семи часов, чтобы увидеть новый скандал, возможно, ставший бы намного крупнее вчерашнего. К обеду мать ушла к одной из наших кремлевских соседок Полине Жемчужиной, той самой, которая вечно всех желала чем-то накормить, из чего предприимчевая мама смогла извлечь выгоду, и потому частенько ходила к ней на обеды. Доратею она отпустила на несколько часов, вследствие чего я остался дома один. Поначалу я сидел на диване, уставившись в экран телевизора, где транслировали новости, так я просидел около часа, пока не решил пойти к матери, хоть я и не сильно хотел видеться с Жемчужиной.

Зайдя в квартиру (у них, советских граждан, зайти в чью-либо квартиру не составляло никакого труда, причем абсолютно легально), я тут же почувствовал запах выпечки и чего-то мясного, и тут же из-за кухонной двери выскочила Полина, услышавшая открывающуюся дверь.

— Guten Tag, frau Zhemtschuzhina — я здоровался с ней по-немецки, хоть она его и не очень хорошо знала.

— Привет, солнце мое! Проходи, дорогой, у нас как раз обед! — тут же закудахтала Полина, буквально заталкивая меня в кухню и усаживая за стол. Мать была так же рада меня видеть здесь.

В тот день она была как-то по особому одета, я совсем не часто видел ее такой: на ней было красное платье с рубашечным воротником — возмозжно, не так изъясняюсь, но не сильно разбираюсь в моде, а потому по-иному не умею, — черным корсетом немецкого типа, бардовых туфлях на невысоком каблуке, такие, какие были у половины советских женщин (да, она купила их в Союзе, а не в брендовых западных магазинах, где она обычно и покупала все свои вещи), и волосы ее были уложены так, как модно было в сороковые годы прошлого века. По сравнению с ее обычным современным и спортивным стилем, или же абсолютно официозным костюмом мужского типа, этот ее образ выглядел непривычно, но при том он ей подходил. Я видел ее так лишь однажды, на праздник Октября, куда она должна была явиться вместе со Сталиным, и, согласно протоколу, надеть костюм, который она всегда надевала на все важные мероприятия, она не могла. Тогда ей пришлось быстро что-то искать, и потому она теперь имеет это платье и туфли.

Я уже и не помню, о чем они тогда говорили, но, очевидно, Жемчужина ничего не знала. Это все было что-то отстраненное, но все же это было интереснее, чем сидеть в пустой квартире. Они говорили часов до шести, после чего мы ушли обратно. Доратея уже вернулась и во всю хлопотала на кухне. Тогда мать пошла к ней и стала о чем-то беседовать с ней, а я удалился к себе.

В седьмом часу вернулся Сталин (он снова смог вернуться раньше), и потому я понимал, что вот-вот начнется то, чего я дожидался весь день. Светлана весь день дома не появлялась, полагаю, что даже мать не видела, когда она ушла, ведь сестре не приходилось обходить ее диван, чтобы выйти из квартиры незаметно.

Где-то через четверть часа раздался звонок в дверь. Тогда я мухой вылетел из комнаты, не желая пропустить ни минуты столь ожидаемого скандала, и сначала увидел Доратею, бросившуюся к двери, оставив тарелки недорасставленными, и мать, которая обнимала Сталина и что-то тихо ему говорила. Я думал, что она говорит о том, но потом я убедился, что это не так. Он выглядел очень уставшим, и, очевидно, такая поддержка матери была очень важна для него. Но в таком случае все это представление обещало быть еще более ярким, ведь в таком состоянии его было куда легче взбесить, чем в любое другое время. Но на тот момент пришел всего лишь Василий, так что мне приходилось снова ждать. Он был очень спокойным, каким-то расстановочным и рассудительным, несмотря на то, что раньше его нельзя было таким назвать. Он был настоящим летчиком. Василий всегда был вежливым и воспитанным, и скандалов никогда не устраивал.

Когда вся семья уже собралась и все начали есть (Светлану никто не ждал, точнее, никто, кроме матери, ведь она знала, что скоро будет. Она была все так же невозмутима и говорила о Финляндии, но во взгляде ее читалось волнение и какое-то томительное ожидание), в дверь снова позвонили. Теперь уже все поняли, кто пришел, хоть и никак это не прокомментировали. Но они не знали, не могли знать, что Серго тоже придет. Помню сначала голос юноши, а потом удивленный немецкий возглас Доратеи. Мать тут же подскочила и кинулась к двери, быстро говоря что-то на немецком. Услышав знакомый голос, Сталин тоже медленно поднялся и направился к двери, и его шаги в военных сапогах звучали очень угрожающе.

«Комедия начинается... »

Вся семья собралась у дверей, откуда тянуло уличным холодом, и стоило «гостям» только перешагнуть порог – как их тут же завалили вопросами, причем далеко не самыми приятными.

— Гертруда Эдуардовна, отец, вот, прошу знакомиться, это Серго Берия, мой парень — она произносила это с какой-то явно наигранной улыбкой, но при том с неподдельным смущением и неловкостью во взгляде.

— Guten Abend, herr Beria! [Добрый вечер, господин Берия!] — официально и со своей вечной западной политической улыбкой произнесла мать, но зачем-то на немецком.

— Guten Abend, frau Bismarck, Ich bin sehr froh sich zu treffen! [Добрый вечер, госпожа Бисмарк, я очень счастлив познакомиться с вами!] — он ответил так же по-немецки, чем немало удивил мать. Вообще это был высокий молодой человек с темными уложеными волосами, взглядом серьезным, но при том еще немного детским, в хорошем костюме, но впрочем, таким же типичным, как и у остальных партийных. Они пожали руки, совсем как политики, что, собственно было в привычках матери. К слову, еще она использовала другое «политическое» приветствие — соприкоснуться поднятыми вверх согнутыми в локте руками, но там этого явно никто бы не понял, это практиковалось лишь в Европе.

— Вы владеете немецким языком? Мне очень приятно, мой милый господин, что вы владеете моим языком! — в ее лице промелькнул неподдельный восторг.

— Да, Гертруда Эдуардовна (позвольте мне вас так называть), я учился в школе, где мы изучали пять языков, в том числе и немецкий — голос Серго был очень приятным, так что мать тут же принялась расспрашивать его об этом.

— Правда? Неужто вы обучались в Швейцарии или в Германии?

— Вовсе нет, позвольте заметить! Хотя моя школа и была «немецкой», но учителя в ней все же советские, да и находится она в Тбилиси — очень весело заметил он.

— Я поражена, друг мой, что вы имеете столь прекрасное образование! Вы учитесь в университете?

— Конечно же, куда ж без образования в наш-то век!

— Замечательно, право слова, замечательно! А по какой же специальности, если не секрет?

— Инженер, Гертруда Эдуардовна, инженер-конструктор радиационных систем. Скоро на аспирантуру пойду, как все сессии сдам весной.

— Я поражена вами, господин Берия! Нечастно вижу я теперь таких же образованных людей, как вы! Однако, что ж мы с вами в дверях-то стоим? Пройдемте же к столу, Доратея приготовила прекрасный ужин! Оставьте же свою ушанку, пройдемте! — мать пребывала в искреннем восторге, а Светлана выглядела более расслабленной, увидев подобную ее реакцию. Однако на протяжении всех этих ее восторгов Сталин стоял молча, сурово разглядывая юношу. Он был очень недоверчив к нему, и хоть в моменты, когда он говорил об образовании, в его взгляде мелькало одобрение, в прочее время он был, какзалось, ужасно сердит на него.

Пройдя к столу, все принялись есть, попутно продолжая говорить то об образовании, то о ситуации в мире, то об экономики, мать даже спросила его мнение о Финляндии, Швеции, курдах и поставках газа в Германию.

— Простите меня, Гертруда Эдуардовна, но я не силен в политике, так что вряд ли отвечу вам на этот вопрос. Если это все нужно Германии и Европе – поступайте так, а ежели нет – поступайте по-иному. Я не возьмусь быть судьей в области, где я некомпетентен. Вот спросили бы вы меня об устройстве какой-нибудь системы – все бы вам разложил! — он говорил это так просто и весело, что казалось, будто скандала и вовсе не будет, а напротив даже, все вполне себе мирно разрешится. Как же это было ошибочно...

— Но-но, уж извольте, господин Берия, но в этой отрасли совсем некомпетентна я! — так же весело ответила мать, — Однажды мы турбину для газопровода починить не могли, так ее тремя странами чинили, да еще и чтоб в обход санкций, которые сами же и ввели, представляете, какой анекдот-то вышел! И представьте себе: они потеряли турбину! А, каково, друг мой, известие: потеряли турбину! Просто мировой, мировой конфуз вышел!

— А все из-за того, Гертруда Эдуардовна, что нечего санкции поддерживать, которые вам же и вредят! — с доброй ухмылкой заметил Сталин, тихонько пнув ее в бок. Он казался даже добрым в тот момент, раз вспоминал историю о турбине и шутил.

— А если бы вы, Иосиф Виссарионович, отремонтировали бы мне турбину заблаговременно, то я бы не оконфузилась перед всем миром! — язвительно заметила мать, но все лишь рассмеялись с этого комментария, включая ее саму.

— А знаете, друг мой, какой еще однажды анекдот вышел... Нет, вы даже и представить себе не можете всей комичности ситуации, когда потом эту турбину таки нашли (в Канаде валялась, там, где ее и ремонтировали!) и доставили в Германию, я приехала туда, и фактически перед всем миром похлопала ее по какой-то железке и решительно так заявила: «Хорошая турбина!». На весь мир, извольте представить!

— О да, я помню этот анекдот, Гертруда Эдуардовна, и помню все многочисленные шутки с этой вашей фотографией с турбиной — все снова рассмеялись, но, очевидно, Светлана больше не могла делать вид, что ничего не происходит, собственно, как и Серго, как и мать. Вся эта светская беседа с анекдотами не могла бы продлиться вечно.

— А вот, позвольте-ка, еще какой был случай, поставивший меня в весьма щекотливое положение перед всем мировым сообществом... — она хотела было продолжать рассказ, но Сталин прервал ее.

— Но, тебя только зацепи, Бисмарк, не остановишь же потом! Только дай о газе поговорить, и это я еще не вспоминаю историю о том, как ты с Данией судилась из-за какого-то месторождения, вот где анекдот был!

— Но отсудила же, отсудила!

— Ты тогда порядком их помотала, это правда. Ну сами-то посудите: пять раз апелляцию подавать!

— Они тоже подавали на меня, а я на них, и так два года — она рассмеялась курьезности случая, но тут всеобщий смех прервала Светлана, сидевшая в объятиях Серго.

— Отец, Гертруда Эдуардовна, Вася, Доратея... Мы хотели бы сделать маленькое объявление, но не знаем, как бы это получше выразить...

— Друзья мои, неужто вы поняли, о каком анекдоте я хотела вам рассказать! — мать продолжала натянуто делать вид, что решительно не понимает, о чем те хотели объявить. — Очень, очень щекотливая ситуация, право слова!

— Да нет же, этого анекдота мы вовсе не знаем... — Светлана все еще говорила весело, но с явным волнением. — Мы о другом хотели бы объявить. Ох, ладно, не стану ходить вокруг да около... — она выдохнула и переглянулась с Серго, — вобщем, мы ждем ребенка.

Повисла звенящая тишина. Эти двое умиленно улыбались, Василий удивленно, но все так же спокойно смотрел то на них, то на Сталина, на лице которого было одно лишь глубокое недоумение, Доратея явно была шокирована, и одна лишь мать сидела со своей неизменной натянутой западной улыбкой.

— Эге, собственно, о той очень щекотливой ситуации... Решила я, значит, закупать в Штатах, подумайте только! сланцевый газ, но вместо двух оплаченных танкеров... — она говорила довольно тихо, но в той тишине ее слова казались громкими.

— Подожди-ка, Гер, подожди со сланцевым газом... — слегка отодвинул ее оправившийся от шока Сталин и медленно подошел к Светлане. — Значит, это оказалось правдой... Но извольте, голубки, как я по-вашему должен на это реагировать? — его голос все еще был исключительно недоумевающим, даже не злым и не суровым.

— Порадоваться, отец! Серго уже почти что аспирант, а я поступаю на историка в следующем году, все же хорошо! Я получу образование, буду работать, и все будет замечательно.

— А то что тебе только семнадцать, ты подумала? Что люди скажут, ты подумала? Да будь у него хоть три высших образования, что обо мне люди теперь скажут? «Не смог за собственной дочерью уследить, а страной руководит!». Позор, Светлана! — он приходил в бешенство. — И это наша, кремлевская семья! Мы должны быть примером, а не вот так вот, как вы оба! А что касаемо тебя, Серго, так это еще сам Берия об этом не знает, а не то давно бы отхватил от него! Студенты, аспиранты, видите ли!

Мать тут же подлетела к нему, бросившись успокаивать и утешать:

— Ах, Йозеф, право слова, не будь столь радикален! Современная немецкая медицина сейчас на высоком уровне, и в случае чего...

— Оставь, Гертруда! Ну что, родители, — это слово он особо выделил даже с некоторой иронией в голосе, — еще кто-то об этом знает?

— Нет, только все, собравшиеся здесь.

— Я разочарован, Светлана, очень разочарован... — он медленно развернулся и направился в свой кабинет, громко хлопнув дверью. Услышав это, мать с причитаниями кинулась за ним. Расстроенная Светлана вместе с Серго отправились, очевидно, к нему на квартиру, а Василий, присвистнув, молча последовал за ними на выход. Доратея бытро шмыгнула на кухню, и я остался один.

Я сидел на стуле и думал, что очень хорошо тогда поступил, что сказал Сталину обо всем с утра, и хоть он и не воспринял меня всерьез, мысль эту я все же пустил в его душу. Сейчас я осознаю, что, возможно, не наговори я тогда этого – все могло бы выйти совсем иначе... И не было бы столько разочарования в том, что это именно оказалось правдой, а не просто явилось абсолютно новым фактом. Возможно, было бы куда меньше споров и возмущений, если бы я, глупый подросток, из язвительности своей и кипевшей во мне тогда желчи, не рассказал бы то, на что был заказан строжайший секрет.

Но я сделал то, что сделал, и изменить этого не мог, а если бы и мог, то наверняка бы не изменил, ведь тогда я считал этот поступок невероятно геройским, а стало быть тем, который не стоит менять.