4 (2/2)
Катастрофа.
Дайте сил, умоляю. Все это так небезопасно.
1.
Весь день она проводит полностью одна.
С нее хватит (на время) Мэтта, пьяных тусовок, ну и постоянной мужской энергетики.
Потому, как только ее волосы высыхают, Милли собирается (шапка, шарф под горло) в город, захватывая с собой фотоаппарат. Райан бы гордился, сто процентов. Он бы написал миллиард комментариев под ее следующим постом с изображением Королевского Дворца.
Если бы она, конечно, могла бы его залить. Соц. сети сейчас полнейшее табу, Милли не может этого себе позволить. Что на счет того, что она может себе позволить…
На углу двенадцатой она покупает себе тыквенный латте (да, ходячее клише, ну и что с того, пф-ф), потом садится в теплом кафе. Ее пальцы по памяти набирают номер Эмили.
— Алле, — кричит Кэри в трубку, поглощенная каким-то очередным американским городом. — Привет, дорогая! Как ты там? Я по тебе безумно соскучилась, очень-очень!
Милли заливается смехом. С Эмили она чувствует себя спокойно, защищенно и до жути важно. Эта дружба сумела возродить у нее в душе что-то особенное, ценное, очень хрупкое. А дружба — это работа в две стороны, потому Алкок два часа расспрашивает Кэри о ее делах и о ее встречах. Она набирается сил. Она их отдает. Эмили даже включает ФэйсТайм, теперь они видят происходящее своими глазами.
— Расскажи, чем планируешь заняться.
— Ну, — Милли уже на улице, она топчется на месте двадцать минут. Снег большими красивыми хлопьями ложится ей на курточку и на ресницы. — Сейчас я гуляю. Буду дома, то немного поработаю, нужно пройти несколько сцен. А завтра иду на тусовку.
— О, — Эмили оживляется. — Кто-то будет из знакомых?
— Мэтт.
— О, — глупо повторяет Кэри, но ее тон все так же теплый, слишком знакомый. — И как там Мэтт?
Милли рассказывает ей все. О ванной, о Пэдди. О том, как Фабиан пытался себя не выдать, ну и выдал по полной программе. Эмили слушает внимательно, она обеспокоена только одним.
— Будь осторожней, — желает она, но она этого не понимает, у нее не было похожей ситуации. — Ты же знаешь, да?
— Знаю. Буду.
— Я так тебя люблю. Если что, сразу набирай мне. Я приеду! Не шучу!
— И я тебя люблю, детка. Хорошего тебе дня.
Они посылают друг другу воздушные поцелуи и сразу же отключаются. Милли наконец-то продолжает свое движение. Она фоткает улочки, людей, оксфордских пацанчиков и их девочек. Она фоткает зимние деревья, огоньки, ну и свои ботинки, которые пропускают воду. Ей совершенно не хочется домой.
Звонит мама. Звонит брат. Хер пойми, кто еще звонит.
Так она и гуляет до вечера, а когда уже открывает двери — приходит смс-ка. Она одна, ну и она… ладно, да, понятно от кого она. Милли решает подождать. Она не хочет чувствовать боль. Она думает о том, что женщины рождаются с этой болью, ну и носят эту боль в себе пожизненно, а мужчины ищут ее, потому делают какие-то неоднозначные вещи.
Как простая смс-ка от Мэтта. Такая обычная, ну и простая.
Он пишет:
Завтра, «Блэки», 20:00, угол третьего и седьмого. Оденься в черное.
Разбежалась. Чтобы соответствовать кому? Милли пишет «ок» и уже наперёд знает, что не оденется в черное. Пусть немного подождет — не всегда его желания будут учтены. Такая жизнь.
Она выключает интернет на телефоне, а потом берет мороженое с холодильника. Садится на диван и включает телевизор. Идет «Титаник». Она тупо всматривается в лицо Джека. Ей досадно за Роуз, а еще она ежится, как только видит атлантическую воду.
Нам моменте, когда Джек и Роуз целуются в машине, она засыпает.
Ей снится дракон.
2.
Она правда не одевается в черное — вместо этого на ней легкое белое полу-прозрачное платье и высокие сапоги.
Белые трусики и кружевной лифчик видно даже с расстояния пяти метров.
Она подрезает себе челку ножницами. Красит губы ярко-красной помадой. На улицу она выбегает без пальто и курточки, потому ловит совершенно изумленный взгляд таксиста, как только закрывает дверцу.
Так и начинается ее маленькое путешествие для маленькой женщины.
Когда она выходит возле громадного клуба — ее тут же цепляют взглядами несколько высоких парней. Все они открывают рот в изумлении, а один даже выкрикивает что-то по-типу «оу, Рейнира Таргариен, Ваше Высочество, я прямо сейчас склоню колено». Милли улыбается. Другой предлагает ей сигаретку и ловко поджигает ее зажигалкой — на фоне зимнего Лондона Милли смотрится авангардно, слишком горячо и невообразимо. Просто сто баллов, почему бы и нет.
Она бегло осматривается, пока скидывает пепел пальцем. Она слышит громкую музыку и вопли. Все это смешивается в одно, потому она сперва не замечает (как обычно), когда Мэтт — в итальянских брюках и пиджаке, — появляется у нее за спиной.
— Ты ударилась головой, — говорит он, растягивая слова с британским акцентом; от него пахнет Хьюго Босс, ну и Алкок неожиданно втягивает воздух во все легкие. — Пришла бы еще сюда только в одном белье. Ах да, ты практически так и сделала.
— Какие-то проблемы? — Она поворачивается, сталкиваясь с ним лицом, поднимая бровь, делая затяжку. — Тебе не нравится?
Ну, она знает, что да. Нравится. Единственное, почему его это так задевает — она не его, на нее могут глазеть и другие. Ну и никто не будет знать, кому она принадлежит. И с ней смогут сделать что-угодно — поцеловать, прикоснуться, поехать вместе домой.
Их проблема в том, что если кто-то один начнет что-то подобне делать — другой сломается.
Умрет на месте.
Лучше с таким не играть.
Да вот беда в том, что Милли, кажется, только что начала.
Мэтт как-то быстро подносит большой палец к ее губам, а потом проводит невесомо линию.
— След от помады, — сообщает он ей, словно телохранитель. — Ты вышла за линию.
— Какой ужас.
В его глазах плещется пламя, ну и это (не) доброе пламя, это такое пламя, что разнесет ударной волной всех вокруг, стоит ему немного побыть еще в таком состоянии. Ладони горят. Милли выбрасывает сигаретку, а потом опять встречается глазами с мужчиной.
— Мы пришли сюда вместе, так?
— Да.
— Как кто?
М. Ясно, чего захотела.
— А ты как думаешь?
— Я тебя спрашиваю, Мэтт.
Он касается рукой лица и трет переносицу. За их маленькой и пока что не-драматической сценкой теперь уже наблюдает пол очереди. С ума бы не сойти, что там дальше-то? А ну-ка.
— Как друзья, — глухо отзывает он, а в груди что-то надламывается, что-то трескает. — Как напарники-актеры по сериалу.
Дурной он. Милли поджимает губы. Она чувствует, как в горле становится ком. Несколько секунд ей нужно на то, чтобы придти в себя. Стать собой. Быть маленькой женщиной. Она улыбается — полу-улыбка, полу-улыбка.
— Окей, — пожимает плечами, а потом обходит его стороной. — Хорошо повеселиться, друг.
И вот так в ней что-то перемыкает. Вот так она запросто превращается с девушки-которая-боится в женщину, которая знает, что ей нужно делать. Прямо сейчас. В эту минуту. Милли кивает вышибале, а потом скрывается в темноте помещения. Привилегии актеров, чтоб его.
Мэтт издает протяжный стон, но послушно направляется за ней. Он превращается в хаос.
Внутри горячо и громко — так громко, что начинают болеть уши. Милли выбирается на этот танцпол, тут же притягивая к себе какого-то малолетнего богатого зайчика. Он обвивает ее талию рукой, в удивлении открыв рот.
— Ну же, — ласково говорит она пацанчику-оксфорду. — Мамы тут нет, учителей из твоей частной школы тоже. Никто тебя не увидит. Потанцуй со мной.
Пацан вдруг ответно ей улыбается, сильнее прижимает к себе. Это какая-то нелепая музыка. Это как-то далекий вечер. Вокруг много людей. Несколько десятков софитов. И одна пара глаз, которая просто напротив — и Мэтт смотрит, он смотрит на них, он не может оторваться.
Милли покачивает бедрами — бля, еще одно такое движение, ну и Мэтт просто сдохнет.
Она обнимает парня за шею, невесомо и легко-легко касаясь губами его щеки. Тот, совершенно охуевший, но по-детски счастливый, пытается ей соответствовать, поэтому еще секунда — ну и его губы поверх ее губ. Они начинают целоваться. В груди у Милли зреет землетрясение, она знает, что этот поцелуй не удовлетворит ее ни на секунду, потому что губы не те, взгляд не тот, руки не те. Сердце сжимается. Вокруг хаос. Как только она чувствует его язык у себя во рту — пацана за шиворот оттягивают вбок, куда-то в темноту.
— Ну прикольно, — кричит Мэтт через всю эту музыку, вдруг оказавшись просто-таки перед девушкой. — Нравится, когда семнадцатилетние вылизывают тебе рот? Очень возбуждает, не так ли?
— Ага, — Алкок касается пальцами своих губ, улыбаясь. Она вскидывает на Смита глаза и свой подбородок. — Очень приятно. От него пахнет юностью. Мне такое по душе.
— Нужно было сразу брать его и вести в туалет, — Мэтт буквально выглядит злым, очень взвинченным, но все еще чувствуется «хорошо», знакомо. — Посадить на унитаз, ну и сесть верхом. Лучший угол проникновения.
— Ты, должно быть, превратился в Эмили. Мы тоже любим на словах пообсуждать секс, Мэтти.
Мэтти.
Тут-то все и идет к хуям. Это вот точка невозврата.
Мэтт немного грубо ухватывает Милли за предплечье и уводит прочь. Ведет в один из этих вот туалетов, про которые сам только что распинался, как грешник. Они тупо вваливаются в мужской, освещенный неоном и прокуренный от потолка до стен. Сказка — сказкой. Дела.
Милли тут же прислоняется спиной к одной из кабинок. Ее потряхивает. Срочно нужно на свежий воздух.
— И что дальше?
Что?
Дальше?
Мэтт моргает. Раз моргает, два моргает. Будто все еще пытается контролировать себя, чтобы не сорваться, чтобы прям тут не взять, ну и-
— Я не знаю. Ты мне скажи, — говорит он хрипло. — Ты же зачем-то устроила шоу на танцполе.
— Нет, на самом деле я просто развлекалась, — обычно пожимает плечами Милли, удовлетворенная своей игрой. Она его почти, что довела. И как! Одним только поцелуем с другим дураком. — Ты же видел раньше мой засос на шее, я люблю получать удовольствие.
— Я думаю, что ты это сделала, потому что мы не-
— Что? Не переспали? Не трахнулись, как говорит об этом мир? Как говорит Райан?
Мэтт молчит.
Боже.
— По-поему, у нас с тобой проблемы похуже, чем просто отсутствия секса между нами, — продолжает Милли, а в глазах появляются слезы. — Разве ты не видишь? То, что делаешь ты… эти касания, ночевки вместе. Ты, блять, залез ко мне в ванную, когда я была голой! Нам нужно разобраться почему мы делаем это друг с другом, если ты вообще на двадцать лет старше. И почему я…
Она больше не сдерживает слезы. Они огромные, ну и катятся они ей на губы, на щеки, на подбородок. Начинается пиздец, по-моему.
— Почему ты плачешь?
— А ты как думаешь?
— У меня много теорий.
— Надеюсь, — Милли утирает слезы, а потом делает шаг в сторону двери, чтобы уйти, убежать, но Смит ловко останавливает ее рукой, выставив ее вперед. — Ты знаешь, что я в тебя влюблена.
Ого.
Блять.
Слова слетают с ее рта так тихо, так придурочно тихо, но они такие громкие, что вдруг музыку вообще становится не слышно. Ничего не слышно. Ничего больше не существует. Все взяло, да разбилось. Просто тут. Им двоим под ноги.
— Ты что?
Детали.
Всему виной детали.
Милли прикусывает губу, а потом подходит ближе. Она проделывает старый фокус — она подцепливает пальцами его брюки, его пояс. Она высвобождает рубашку из ремня. Мэтт смотрит на нее во все глаза; вот, как бывает. Ты наркоман, даже когда не наркоман. Даже когда тебе больно. Тебе нужно одно — твое лекарство.
— Можешь сделать кое-что? — спрашивает она его так, как и ночью, когда они ложились спать. — Можешь?
Ее руки пробираются ему под рубашку и оказываются на животе. Его руки очень бережно и очень осторожно касаются ее ног, сжимая. Его пальцы проделывают небольшую дорожку, прежде чем оказаться на внутренней стороне ее бедра.
— Этого будет достаточно?
— Нет. С тобой ничего не будет достаточно.
Одну секунду они медлят, а потом Мэтт наклоняется к ее лицу и касается ее губ своими, прикусывая нижнюю, оттягивая ее назад.