chapter 13 (2/2)
Она развернулась и ушла. Пока не наговорила лишнего, пока не сорвалась и не начала трясти девушку за плечи, выпытывая, спрашивая, что значат ее слова. Сорвалась, быстрее, по ступенькам вниз и вниз, пока прохлада подвала не вплетется в волосы, не освежит и не остудит. Прижалась спиной к холодной стене и сама не заметила, как сползла по ней на пол, хватаясь за шею.
– О, господи…
Разрешила себе только минуту понервничать. Быстро одернула футболку и жилетку, пощипала себя за щеки, вызывая румянец. И по лестнице вверх. Пусть все окажется нескончаемым и дурным сном…
***
Две кровати в углу спальни десятой были сдвинуты, образуя одну большую лежанку, рядом с которой мерно булькала капельница. Тумбочка была завалена коробочками и ватой.
- И вот когда ты придешь в себя, я научу тебя играть в шахматы, потому что каждый член общества должен освоить «спертый мат», и дело не в спизженном из спортзала матрасе, потому что…
Бунина восседала в центре на груде подушек как курица-наседка. Завернувшись в плед так, что была похожа на бедную крестьянскую девочку из ебнутых русских сказок, она с умным видом монотонно вещала очередную ересь другому завернутому в одеяло телу.
– Что случилось?
Гончарова осторожно прикрыла за собой дверь, пытаясь выравнять дыхание после стремительного подъема по лестнице. Растрепавшиеся длинные пряди липли к красным щекам.
Настя развернулась и раскинула свое одеяло как крылья, прикрывая вторую часть кровати, но, узнав Наташу, снова превратилась в матрешку, оборачиваясь пледом как платком.
– Если хотите помочь этому ангелочку с отклонениями выжить, отправляйте смс-сообщения с текстом «милас сдохни» на короткий номер 555, – хмыкнула девчонка, – Тебе случайно шахматы не интересны?
Наташа проигнорировала ее вопрос, подходя ближе. Сердце сделало кульбит.
Бэллка выглядела плохо. Разбитая губа и переносица выделялись запекшейся кровью на еще более бледном, чем обычно, лице, корпус был плотно перевязан бинтами, а костяшки разбиты до мяса. По рукам струились лиловые разводы и воспаленные бордовые кровоподтеки. Из левого предплечья торчала трубка капельницы, а на затылке темнела неровными краями гематома размером с ладонь.
Чтоб отвести взгляд, пришлось приложить усилия.
Наташа уставилась на свои дрожащие, словно у старухи, руки, попыталась сжать кулаки, но пальцы словно одеревенели. Она всхлипнула и отчаянно, как маленький ребенок, вцепилась в свободную, непривычно слабую ладонь Кузнецовой.
– Эй, осторожно! – возмутилась Бунина, – Ее нельзя трогать руками!
Гончарова с сожалением выпустила неподвижные пальцы и обернулась, смаргивая непрошенные слезы. Если б она осталась сегодня в своей кровати, она не пропустила бы этого!
– Что с ней?
– Классика: ребра, глубокий сотряс и внутреннее кровотечение. Мироновна выражает серьезные надежды, – Настя нахмурилась, мельком глянув на часы, – Через час должна притопать сменить капельницу.
– Почему она здесь?
Бунина пристально оглядела комнату, свесившись вниз головой, заглянула под кровать и доверительно сообщила:
– Враги везде засели. Каспер поставила ультиматум: Малая будет лечиться только здесь, или мы все переедем в больничное крыло. Хорошо, что ее послушали.
Гончарова потерла переносицу, она ощущала, как нарастает внутри бессильная злоба. В комнате пахло лекарствами и немного кровью. Удивительно, что остальные девочки смиренно это терпели.
– А ты чего не на физре?
– Я дежурю, – невозмутимо запахнула плед плотнее Настя.
– Чего?
– Де-жу-рю. От Малой нельзя отходить, днем меняемся с Горбатой, Асей и Проней. После ужина и до утра только Костя.
Наташа прочистила горло, борясь с избытком ненависти и злобы. Взгляд ее остановился на бледном лице Бэллы. Бунина смотрела на нее с любопытством и легкой растерянностью. Девушка склонила голову набок и прищурила затуманенные непонятной эмоцией глаза, потом щелкнула пальцами.
– Вернусь завтра вечером…
***
По оконному стеклу барабанили уже осточертевшие за день капли, будто старавшиеся пробраться в скудно отапливаемое здание. Кузнецова в ее руках заворочалась. Ночами она испуганно металась в кровати, когда ветер особенно свирепел, и бросал голые ветки шумящих деревьев в окно комнаты. Каспер мысленно отметила, что завтра нужно попросить отпилить хотя бы часть под предлогом недостаточности света.
Костья аккуратно перебирала отросшие Бэллкины волосы, уложив ее голову себе на колени. Она гладила ее спину и поясницу, угадывая позвонки под эластичными бинтами, потом задремала, руки потяжелели, но даже на грани со сном она не теряла с девчонкой тактильного контакта. Каспер то проваливалась в сон, то просыпалась, ощупывала плечо Малой, слушала ее сонное, наконец-то ровное дыхание, и снова засыпала. В какой-то момент она заснула по-настоящему крепко, и проснулась от запаха сигаретного дыма, с больной головой и пересохшим ртом.
От недосыпа у старосты десятой группы было серое лицо, под глазами залегли ужасные синяки, губы обметало, она выглядела как живой покойник, но почему-то была уверена, что бессонные ночи поспособствовали выздоровлению Кузнецовой.
Ася, которую она сменила после ужина, доложила, что капельница больше не понадобится, а Мироновна «сказала что твоя умственно отсталая собачка выздоравливает». От внезапно нахлынувшей радости Каспер даже не отреагировала на «умственно отсталую собачку».
В спальне десятой горели только настенные лампы, девчонки переругивались, обсуждая совершенно провальную игру в шахматы Буниной и Прони. Костья поморщилась, ладонью уже привычно проверяя Бэллкин пульс и температуру.
С дальней от импровизированной лежанки кровати на нее хмуро поглядывала Петруха, но Костья игнорировала ее взгляды и пресекала любые попытки заговорить под предлогом занятости. Настя все поняла и только молча смотрела глазами верной, преданной собаки.
– Вы не могли бы заткнуться? – попросила Каспер миролюбиво, – У меня болит голова. Это всех касается.
Бунина Настя изобразила, как она запирает свой рот на замок и выбрасывает ключ. Купер закатила глаза и пальцами принялась расчесывать отросшие волосы Малой, избегая прикосновений к гематоме на макушке.
«Что за хуйню я к тебе чувствую?» – подумала она в который раз.
Не знающие ни жалости, ни надежды девчонки по началу таращились на нее непривычно, Ася обиженно надувала губы, но возмущение притупилось, закрылось под тяжелыми взглядами Костьи «попробуй возразить». Они не обсуждали это, но в самом громком молчании всё становилось ясно.
Ясность была в том, что она проводила все свободное время в комнате, в том, что установила за Бэллкой дежурство, в том, что придумывала кару для Веры, которая должна была добить Малую в больничном крыле и сделала бы это, если б не всезнающее око Буниной, в том, что она не разговаривала с Петрухой и следила за любыми перемещениями по Школе группы Милки с помощью девчонок-птичек.
В груди плескалась такая трепетная нежность, что становилось страшно: она всерьез думала, что такие чувства здесь атрофируются. Прикасаясь украдкой губами к рубцам на теле девчонки, староста десятой прочно для себя решила, что она не знает, как обращаться с этим гребаным чувством, но избавиться от него не может совершенно точно. Не теперь.
В комнату вошёл ещё кто-то, но Купер теперь была недоступна для любого живого существа по вечерам, и даже не сразу узнала в пришедшей решительную Гончарову. Ее больше беспокоили мурашки, появившиеся, когда она, едва касаясь, провела кончиком носа по шее Бэллки.
– Ну и с каких пор ночь с великой Костьей Купер стоит жизни? Ебаная ты Клеопатра!?
Костья оторопело моргнула:
– Что?
На подрагивающей, правой руке Наташи сверкал ее старый кастет. Ее буквально трясло от ярости пополам с нервозностью. Вид у девушки был болезненный и дикий. Судя по горящим праведным гневом глазам и оскалу, она готова была им воспользоваться. Гончарова дернула плечом:
– Не строй из себя дуру! Я знаю, что вы ночевали вместе перед всем этим… – она изобразила в воздухе непонятные движения руками.
Не зная, смеяться ей или плакать, Купер помассировала ноющий висок и поманила к себе восторженно смотрящую на Наташу Бунину.
– Иди сюда, замени меня, – она аккуратно переложила Бэллку на колени подоспевшей Насте и махнула ладонью в сторону подскочивших на ноги Алины и Петрухи, – Все нормально, мы поговорим и разберемся.
Девчонки не шелохнулись, напряженно нависая над Гончаровой.
– Все нормально.
В ней запульсировала веселая злость, зарождая какие-то невнятные желания и побуждая к странным поступкам. Костье совершенно не хотелось оправдываться и объясняться, но и устраивать показательную истерику перед группой не хотелось.
– Пошли.
Она кивнула Наташе на дверь и ничуть не опасаясь, прошла мимо, поворачиваясь спиной, зная, что Гончарова подло не ударит, не сомневаясь, что она послушно пойдет за ней.
В коридоре лампы уже горели через одну, но еще было довольно людно. Мелкими группками сновали с самолетиками малые, стягивались в комнаты девчонки из других старших групп. Намеренно задев плечом кого-то из группы Милас, Костья оперлась поясницей на подоконник, устраиваясь так, чтоб видеть дверь в спальню десятой.
– Ну? – Гончарова снова выставила вперед руку с кастетом.
– Она моя.
– О, правда?! – Наташа скрестила руки на груди и скептически посмотрела на Костью, – А Малая об этом знает? Потому что она очень быстро рассказала, что ты ее ненавидишь, когда мы разговаривали.
Купер сжала руки в кулаки и уставилась на нее, медленно закипая от гнева. Словно специально распаляя, Наташа продолжила:
– Если ты действительно встречаешься с ней, я отступлюсь, но поскольку, очевидно, что нет, то нет причин, по которым я не могу попытаться. Ты явно не делаешь ее счастливой. Она выглядит подавленной половину времени, когда смотрит на тебя. И я уже не говорю о том, что происходит с ней сейчас…
Костья с трудом сглотнула. Ярость испарилась.
– Хорошо, – ее голос звучал глухо, – Скажи ей это, и пусть она сама решит. Но если ты причинишь ей боль, я не стану больше учить тебя жизни, я нахуй убью тебя.
Гончарова удивленно моргнула.
– Ты серьезно? Куда уж больнее... – она глубоко вдохнула воздух и поморщилась, – Не знаю зачем, но ты используешь ее и не заслуживаешь того, что она к тебе чувствует.
– Я не использую ее, – голос Костьи задрожал, – Это, блять, не твое дело. Я делаю все, что могу...
Она осеклась. Пальцы Наташи дернулись. Купер прикрыла глаза рукой и откинула голову назад. Злиться расхотелось: Гончарова никогда не узнает всего происходящего.
– Ты бить будешь или нет? Я не молодею.
Несколько девчонок с любопытством косились на них. Часть разговоров стала значительно тише. Наташа ловко вывернула пальцы и кастет исчез в рукаве.
– Если на этом все, я, пожалуй, пойду.
Гончарова слабо кивнула и внезапно почувствовала навалившиеся разом усталость и стыд. Она закусила губу. Староста десятой группы оглядела коридор и, покачнувшись на носках, оттолкнулась от подоконника.
– Ты что, влюбилась? – с каким-то надрывом спросила Гончарова у ее спины.
Купер почувствовала глубокое, леденящее ощущение в груди. Она покачала головой, не оборачиваясь.