chapter 12 (2/2)

Костья спрятала усмешку, когда Митронина закачала бедрами в сторону выхода, нарочно задевая Петруху плечом, как будто это могло нанести ей какой-то урон.

Встречать Настю после тренировок стало недавней традицией. Обычно Костья устраивалась на ее кровати, чтоб уже от двери видеть с верхнего яруса степень поряжений и настроение Петровой.

Вместо приветствия Каспер протягивала руку вниз и после привычного хлопка ладоней неизменно спрашивала, лениво приоткрыв один глаз:

– Ну что, как?

И обе понимали, о ком вопрос последнюю неделю звучит. Настя копошилась внизу, стягивала потную футболку и неизменно скалилась в ответ:

– Я сильнее.

А в этот вечер все было как-то не так. Петруха мялась у двери, разглядывая заваленные учебниками тумбы и пустые постели, словно собиралась с духом.

– Ну, что?

Молчание.

– Настя? – настороженно протянула староста и резко села на кровати, широко распахнув глаза.

Сердце начало отбивать чечетку в дурном предчувствии.

– Настя, почему ты молчишь? – кисти рук вдруг стали очень тяжёлыми. Костья хрустнула шеей и, стараясь не дать ярости, уже струившейся прямо под кожей, вырваться, обманчиво-мягко протянула:

– Петрова, ответь мне, пожалуйста, я не выдерживаю. Скажи, что вы с ней опять сделали?

Петруха скосила глаза влево, а потом посмотрел вниз. О-о-о, Костья знала, когда она так делала. С постели Насти ее снесло мгновенно.

– Она хотя бы жива?!

– Я не знаю, – огрызнулась Петрова. Купер сверкнула глазами.

– О, она все-таки говорящая! Не молчи, блять! Куда идти? – староста десятой заметалась по комнате в поисках жилетки, но она как назло куда-то запропастилась.

Петрова громко прочистила горло и включила боковые лампы. Спальню залил электрический свет, и девушки синхронно зажмурились. Купер заглянула под кровать и выпрямилась, натягивая найденный там жилет.

– По дороге расскажешь, давай, пошли.

Настя пропустила ее к двери, отступая вглубь комнаты и стала отсчитывать секунды, губы ее беззвучно шевелились. Раз. Каспер подходит к двери, одергивая форменную жилетку, которую натянула в спешке задом наперед. Два, она хватается за дверную ручку. Три…

– Погоди… Ты причастна к этой хуйне?

А в глазах настоящее разочарование, смешанное с неверием. Неподдельное, искреннее, такое, что комок в горле встал почти ощутимый.

Заслужила, Петруха. Ешь, давись, терпи. Настя зажмурилась на секунду и кивнула. Петрова не станет ей врать: только не ей. Костья покачала головой, и каждое ее движение отдалось глухой болью.

Под сердцем настолько пусто, что даже страшно. А ведь там и не было никого. Петрова с детства знает: не заслуживает. Любовь, дружба, привязанность. Это все нужно кому-то слабому, хрупкому, нежному. А она моральная калека с комплексом старшей сестры и слишком большой мышечной массой.

Отрицать романтичную хуйню про душевную близость было прикольно одной, а вдвоем с Костьей было вдвойне прикольно. Пока Настя не привязалась. В надежде выпросить то ли помощь, то ли улыбку и разговор – не важно.

Злая, взъерошенная девчонка с темной макушкой и снежной кашей внутри вместо органов вытаскивала за волосы из проебов группу неуправляемых девчонок, курила с десяти лет и никогда ничего не просила. Они были похожи. И в этой похожести сошлись-переплелись.

Подруги «от делать нечего» и «кто еще к ней подойдет добровольно».

Настя тайно восхищалась умением старосты держать себя в руках, ее хладнокровию. Костья одобрительно кивала на успехи Петровой на ринге и хвалила за умение избегать передряг. Они ничего друг другу не обещали, но немые переглядки, многозначительные смешки, ни к чему не обязывающие разговоры в любое время суток и возведенная в абсолют честность говорили сами за себя. Ближе Костьи у Петрухи человека не было. И ей было страшно этого человека потерять.

Поэтому она девчонку новенькую практически возненавидела. Предательством было скрывать от старосты грядущее, но Настя решила: нет девчонки – нет проблем, хотя участвовать отказалась, решив, что за это прощения она не выпросит точно. Купер могла сколько угодно врать самой себе о том, что делает все по поручению Литвиновой, но таких глаз у нее Петруха никогда не видела.

Боль – хороший признак, он значит, что ты все еще жива, Петрова. Только зачем?..

– Я виновата. Я знала, – язык не слушался, но Настя вскинула вверх лицо, стараясь заставить соленую воду на щеках исчезнуть.

– Давно?

Несмотря на закрытые глаза, Купер совершенно точно слышала, слышала-слышала-слышала, что девушка плачет! И где ее законное похлопывание по плечу и «Настюх, ну че ты»? Заслужила, проебалась. Потерялась в анафеме, предавая себя и всех.

– С самого начала. Около недели.

Староста десятой группы шумно втянула носом воздух, и сделала два шага назад, впечатываясь в дверь спиной.

– Я не участвовала, Кость, я не трогала ее, клянусь! – она бросилась было к ней, но Каспер предупреждающе подняла вверх обе руки, останавливая колючим, холодным взглядом.

– Я хоть раз тебя подводила, Настюх? – такой знакомый, родной тон.

Она покачала головой, не моргая, предательские слезы мешали смотреть. Если б Каспер ударила ее, стало бы легче. Будто им снова по двенадцать, и после пары царапин любой конфликт забудется. Но новая, сердобольная из-за какой-то новенькой девчонки Костья ее совершенно точно не ударит. Господи, как же погано.

– Ты мамка ей, что ли? – хрипло крикнула Петруха, не выдержав, – Я не тебя подвела, а ее! Ты же знаешь…Это вне группы случилось, и Литвинова….

– Да плевать уже на Литвинову! Мне она нужна, понятно?! Если Малая жива, и впредь хоть волос упадет с головы моей…, – Костья осеклась, заметив стеклянный взгляд девушки, – С головы моей подопечной, я сравняю с землей любую группу.

Она решительно схватилась за ручку двери.

– Тогда начни с зеркала, – ядовито выплюнула Настя, мстительно прошивая спину подруги автоматной очередью слов, – Если б ты не запихнула ее в команду, Милка бы не трогала девчонку.

– Я хотела как лучше. Думала, у меня там есть близкий человек, который поможет ей влиться в коллектив. Давно я так не ошибалась.

Дверь звучно ударилась о стену в пустой комнате.

– Бунина, Проня, Горбатая! Срочный сбор, вашу мать, вы мне нужны!

Петрова сползла по стене в комнате под звуки удаляющихся шагов Костьи, пряча покрасневшее лицо в ладонях.

***

«Только живая, только живая, только живая» – повторяла Купер про себя как мантру, цепляя на себя пыль и паутину всех возможных служебных помещений. Проню она послала в крыло мелких, Бунина где-то обходила учебные классы, а Алина вместе с ней, но другими коридорами, медленно продвигалась к спортзалу.

Зная о садистских замашках Милки, можно было найти истекающее уже не кровью, а сукровицей тело. Этажи Школы засыпали, но сегодня тишина не помогала от слова совсем. Бэлла никогда не кричала, и блядь, это усложняло задачу.

Они с Алиной натолкнулись на нее под лестницей первого этажа. Удобно, продумано, в духе Ксюхи: ни пятнышка на полу, а при желании можно сказать, что она упала и летела четыре лестничных пролета.

Малая без сознания свернулась на полу калачиком, неосознанно, но профессионально защищая корпус и лицо. У проверяющей пульс Костьи чувство дежавю прочно связалось с бьющимся где-то в глотке, ошалелым сердцем. Сердце Кузнецовой тоже билось, пусть и гораздо медленнее.